Глеб посчитал.
Шестеро конных, в кольчатых поддоспешниках под серым, при саблях, и седьмой – приказный, которого никто не тронет. Против них девятнадцать мужиков с топорами и Стужин.
Он мог их положить. Он положил бы четверых сразу, а после потерял бы восьмерых своих, а после – через неделю, много две, – сюда пришёл бы не приказный.
И была ещё запись в книжице орденского старшего, сделанная весной: спрошено у боярина Калитина про перевозку, ответил – не проходила.
Он додумал это всё за то время, за какое приказный успел свернуть лист.
– Дмитрий! – позвал Глеб.
Стук в плотницкой прекратился.
Дмитрий вышел, вытирая руки о фартук, и пошёл через двор, и шёл он не быстро и не медленно, и на середине двора снял фартук и положил его на чурбак, аккуратно, сложив вдвое.
– Я, – сказал он.
– Ты плотник Дмитрий?
– Я.
– Садись в тележку.
Дмитрий обернулся на Глеба.
Он не сказал ничего и ни о чём не попросил. Он поглядел на него через двор – спокойно, внимательно, как глядят на человека, с которым дела кончены и остался последний расчёт, – и полез в тележку.
– Постой, – сказал Глеб.
Приказный поднял бровь.
Глеб сошёл с крыльца, подошёл к тележке и остановился у колеса.
– Дай руку, – сказал он.
Дмитрий подал.
Глеб взял её и повернул ладонью вверх.
Ладонь была плотницкая, вся в жёлтых мозолях, и по третьему пальцу шёл свежий порез, замотанный тряпицей, и тряпица была бурая.
– Когда?
– Вчера.
– Разматывай.
– Барин...
– Разматывай.
Дмитрий размотал.
Порез шёл наискось через подушечку, и края у него разошлись, и по краям стояло красное с желтизной.
Глеб надавил рядом, и из-под края поднялась капля.
– Захар! – сказал он, не оборачиваясь. – Аглаину коробку. Быстро.
– Боярин, – сказал приказный. – Ты меня держишь.
– Я тебя держу четверть часа, – сказал Глеб. – У человека рука нагнаивается. Через три дня у него будет флегмона до локтя, а через пять он сдохнет у тебя в дороге, и объяснять, отчего он не доехал, будешь ты.
Приказный поглядел на него и промолчал.
Аглая принесла коробку сама.
Глеб сел на подножку тележки, положил руку Дмитрия себе на колено и работал молча: развёл края, выпустил, промыл, заложил корпию с мазью и обмотал чистым.
Он работал так, как работал всегда, – не быстро, но без единого лишнего движения, и держал он руку не за запястье, а всей ладонью снизу, как держат чужую руку, чтоб человеку было куда её положить.
Дмитрий глядел на его макушку сверху.
– Раз в день менять, – сказал Глеб. – Скажешь им, чтоб дали чистой тряпки. Не дадут – рви подол, он чище дороги.
– Скажу.
Глеб отпустил руку и встал.
Он стоял у колеса и понимал, что сейчас тележка тронется, и что он ничего больше не сделает, и что счёт сходится.
– Дмитрий, – сказал он.
– Что, барин?
Глеб не нашёл, что сказать.
Тележка тронулась. Конные пошли по бокам. У ворот приказный обернулся и крикнул, что ежели объявится водонос Игнат, надлежит держать и известить.
Ворота закрыли.
Засов пошёл мягко, без звука.
***
Он просидел в горнице до вечера.
Он сидел и работал: разложил перед собой доску с угольной картой, прикинул наряды на двенадцатый день, написал Ольге письмо в четыре строки, пересчитал муку.
Всё это было нужное, и всё было сделано хорошо.
В седьмом часу к нему постучала Марфа и сказала, что каша стынет.
– Неси сюда.
Она принесла и поставила.
Глеб взял ложку.
Он подержал её и положил обратно.
Потом он встал, вышел в сени, снял со стены полушубок, вернулся, постоял посреди горницы и сказал вслух:
– Нет.
В горнице никого не было.
Он вышел на крыльцо.
– Захар! Стужина ко мне. И Аглаю.
Они пришли быстро, оба, и по лицам было видно, что оба ждали.
– Седлайте двоих, – сказал Глеб. – Мне и кому-нибудь, кто дорогу знает. Выезжаем через полчаса.
Стужин выпрямился.
– Куда, боярич?
– За Дмитрием.
Стужин поглядел на Аглаю. Аглая не поглядела ни на кого.
– Тележка ушла шесть часов назад, – сказал Стужин. – Они станут на ночь в Гарях либо в Никольском, вернее в Никольском, там пост. Верхом ты их нагонишь на вторую ночь, ежели не свалишься.
– Значит, к полуночи.
– Их семеро.
– Знаю.
– Ты один и я.
– Знаю.
– Боярич. – Стужин шагнул ближе. – Ты мне скажи счёт. Ты всегда говоришь счёт. Скажи, и я пойду и слова поперёк не скажу.
Глеб стоял на крыльце с полушубком в руке.
– Счёта нет, – сказал он.
– Как это нет?
– Так, что нет, – сказал Глеб. – Я его считал шесть часов. Он не сходится ни в одну сторону. Если я поеду, я, вернее всего, ничего не сделаю, потеряю двое суток и покажу ордену, что за плотника мне не жаль ни себя, ни двора. Если не поеду – через пять дней суд, я останусь целым и, может, выиграю отсрочку. Второе лучше первого по всякому счёту, каким я умею считать.
– И ты едешь.
– И я еду.
Стужин помолчал.
– Отчего?
– Не знаю, – сказал Глеб.
Аглая подняла голову.
– Как это – не знаю? – сказал Стужин.
– Вот так. – Глеб надел полушубок. – Я нынче четверть часа сидел на подножке и мотал ему руку, и мотал хорошо, и всё это время у меня в голове шёл счёт, и счёт был верный. А после я взял ложку и не смог. Больше у меня ничего нет. Это не довод, я знаю.
Стужин потёр загривок.
– Это, боярич, лучший довод, какой я от тебя за год слышал, – сказал он. – Пойду седлать.
Он пошёл к конюшне и на ходу крикнул Захару про овёс.
Аглая стояла на месте.
– Ну? – сказал Глеб. – Говори.
– А чего мне говорить, – сказала Аглая. – Я пять дней тебе твердила, что ты споткнёшься на том, чего прежде не бросил бы. Я думала, споткнёшься на рыжей. А ты споткнулся на мужике с порезанным пальцем.
– Кривая, это глупо.
– Это глупо, – согласилась она.
– Ты меня не отговариваешь?
– Я тебя отговорить не могу, потому что мне нечем: у тебя доводов нет, а против «нету доводов» довода не подберёшь. – Она подошла и взяла его за запястье, и держала, считая. – Частит.
– Пускай.
– Частит, боярчик, – повторила Аглая. – Ты седьмой день без палки ходишь и думаешь, что ты здоров. Ты не здоров, ты выпитый. Ты доскачешь, а обратно тебя повезут.
– Довезёшь.
– Довезу. – Она отпустила руку. – Слушай сюда. Возьмёшь пузырёк, тот, что я тебе давала на подводу. Одну ложку, не две, и не раньше как под утро. И вот тебе от меня главное: коли выйдет драка, ты в неё не лезь. Ты нынче не боец, у тебя Гора на дне и нога деревянная. Ты лекарь и барин. Вот барином и лекарем и езжай.
– Что мне там делать барином?
– А то, что бумага у них на плотника, – сказала Аглая. – Не на тебя. Они тебя тронуть не могут, покуда ты сам не полезешь. – Она вдруг усмехнулась. – Ох, боярчик. Ты первый раз за полгода едешь делать глупость, и я первый раз за полгода спокойна.
***
Никодима он предупредил в последнюю очередь, потому что знал, что тот скажет.
Печатник лежал высоко, на трёх подушках, и дышал коротко, и Артём сидел рядом и писал.
– Я уезжаю на двое суток.
– Куда?
– За плотником. Его взяли по розыску о ложном донесении.
Никодим долго молчал.
– Боярин, – сказал он. – До Петрова дня пять дней. Вам ехать в уезд четверо суток, ежели по нынешней воде. Вы это считали?
– Считал.
– И?
– И у меня выходит, что если я поеду за Дмитрием, я поспею в уезд впритык, а если что-нибудь задержит – не поспею вовсе.
– И вы едете.
– Еду.
Никодим приподнялся на локте.
Он приподнимался долго и с присвистом, и Артём хотел помочь, и он отвёл его руку.
– Тогда слушайте меня внимательно, потому что я, может, до вашего возвращения не доживу, – сказал Печатник. – Я вас отговаривать не стану. Я вам скажу, как это сделать не даром.