Прохор моргнул. Он ждал не этого. Прежний Глеб огрызался – срывал на единственном, кто был под рукой, всё, что копилось от Академии, от голода, от нетопленого дома.
– Чудно вы нынче говорите, барин, – сказал старик осторожно.
«Следи за языком», – отметил Сергей. Чужак выдаёт себя словом быстрее, чем делом.
– Головой приложился, – сказал он. – Путается многое. Ты вот что. Сядь.
– Как можно при вас сидеть…
– Сядь.
Сказано было негромко. Старик сел. Так садятся, когда в голосе слышат не каприз, а то, чему привыкли подчиняться. Двадцать лет он командовал в операционных, где промедление стоило руки или жизни, и это осталось в нём и перешло в новый голос само.
– Теперь рассказывай. Всё, как есть. Про дом, про долги, про то, кто нас приходил пугать. И рассказывай так, будто я ничего не знаю.
Прохор поглядел на него долго и пристально – так глядят, когда в знакомом лице вдруг проступает незнакомое.
Сергей выдержал взгляд. Пусть удивляется. Удивление старик переживёт. Хуже было бы, если б испугался. А Прохор не испугался. Он выпрямился, насколько позволяла спина, будто давно ждал, когда мальчишка спросит его именно так – по-хозяйски, как мужчина мужчину.
– Расскажу, Глеб Андреич. Всё расскажу. Только невесёлый рассказ. Хуже некуда у нас.
– Хуже некуда я слышал не раз, – сказал Сергей и усмехнулся коротко, без веселья. – И всякий раз выходило, что есть куда. Не пугай. Говори.
***
Долгов было много, а кровил один. Прохор перечислял, загибая скрюченные пальцы, и каждое имя выговаривал, как выговаривают название болезни.
– За похороны не доплачено. Лавочнику за зиму. Лекарю, что к матушке вашей ходил перед смертью. Кузнецу за подковы, ещё с осени. Соседу, Аникину, за сено.
– Это всё сколько?
– Рублей сорок, коли всё вместе.
– А теперь главное, – сказал Сергей. – Ты про мелочь говоришь ровно, а глаза отводишь. Кому мы должны так, что ты не хочешь называть?
Старик помолчал.
– Зунделевичу, – выговорил он наконец. – Лейбу Зунделевичу, ростовщику.
– Сколько?
– Триста. С процентами, а проценты у него растут скорее, чем снег сходит.
– Срок?
– Послезавтра.
Сергей помолчал, укладывая цифру.
– Разъясни мне одно, – сказал он. – Мелкие долги были у лавочника, у лекаря, у соседа. Как они все оказались у ростовщика?
– Скупил, – сказал Прохор. – Как батюшка ваш помер, так и пополз слух, что мы слабы. Тут он и пошёл по людям. У кого за полцены, у кого за треть. Собрал в один кулак и держит.
– В один кулак, – повторил Сергей.
Это ему не понравилось больше всего. Скупать чужие мелкие долги невыгодно: возни много, а взять с нищего боярина нечего. Так делают не ради денег. Так делают, когда нужно, чтоб все нити сошлись в одной руке и чтоб дёрнуть можно было разом.
– А послезавтра что?
– А послезавтра он вправе пристава прислать. Опись, торги. И нас с вами со двора.
– И землю с молотка.
– И землю, – тихо сказал старик.
– Триста рублей у нас есть?
– Нету, барин. Хоть всё продай, что в дому осталось, на полсотни не наберём.
– А полсотни не спасут.
– Не спасут.
Сергей прошёлся пальцами по краю топчана – так он ходил перед сложной операцией, собираясь.
– Прохор. Скажи мне, зачем ростовщику дохлый боярский род. Что он с нас возьмёт, кроме развалины, за которую и гроша не дадут?
Старик замялся. И в этой заминке Сергей узнал то, что узнавал у больных, которые про главную боль договаривают последней.
– Землю, барин, – выдавил Прохор. – Землю нашу. За неё ещё при батюшке торговались, а нынче второй год опять торгуются. Через того же Зунделевича.
– Кто торгуется?
– Не знаю. Не показывались. Всё через него.
– А отец?
– А батюшка ваш не продавал. Ни в какую. И нужда была, и сулили хорошо, вдвое против цены. Упёрся. – Старик сглотнул. – А как помер… вот тогда долги и поползли.
Сергей отложил подозрение до проверки. Отец землю не продавал, упёрся насмерть. Помер – и долги сразу собрались в один кулак. Слишком складно для случайности. И ещё одно не сходилось: долги поползли двенадцать лет назад, а взыскивать их пришли только теперь. Кто-то их скупил и двенадцать лет ждал. Выводы потом. Дверь без стука отворилась, и вошёл второй.
Немолодой, за пятьдесят, кряжистый, с седой щетиной и лицом, по которому будто прошлись наждаком. Старый шрам через бровь. Стоял прямо, развернув плечи, и хотя одет был в простой кафтан, видно было за версту: военный.
Из тех, кого выправка не отпускает до гроба. На поясе висел палаш – старый и ухоженный. Ил подсказал: Демьян. Десятник. Всё, что осталось от дружины рода.
– Прохор сказал, вы встали. – Демьян оглядел мальчишку с ног до головы, задержался на разбитом лице. – Вижу, в проулке вам знатно отвесили. Знал бы – проводил. Да вы провожатых не жалуете, Глеб Андреич.
Обиды в голосе не было. Была справка.
– Не жаловал, – спокойно согласился Сергей. – Дурак был.
У Демьяна дрогнула бровь со шрамом. Он привык к огрызанию, к капризам, к мальчишеской злобе. А с ним согласились и признали его правоту, и это сбивало сильнее любой грубости.
– Садись, – сказал Сергей. – И слушай, чтоб дважды не повторять.
Десятник помедлил, развернул табурет и сел – прямо, уперев ладони в колени, как садится тот, кто не привык рассиживаться.
– Долг послезавтра, триста рублей, их у нас нет. За долгом Зунделевич. За Зунделевичем кто-то, кому нужна земля. Теперь мой вопрос. Ростовщик сам по дворам ходит?
Демьян хмыкнул в щетину.
– Куда там. Сидит в конторе на Менялином ряду, чистенький. По домам шестёрок шлёт. И нынче пришлёт, попомните. Последнее предупреждение делать.
– Как это выглядит?
– Двое-трое при дубинках. И один из одарённых, для острастки.
Сергей задержался на этом – как задерживаются на симптоме, который меняет весь диагноз.
– Какого ранга?
– Шваль обычно. Камень. Ну, Скала, если расщедрятся. – Демьян пожал плечами. – Серьёзных людей к нищим боярам не шлют. Пыхнет огоньком в стену, оконце вышибет, и весь разговор.
– А Печать у такого какая?
Десятник посмотрел с недоумением.
– Барин, вы три года в Академии проучились.
– Я вчера головой о мостовую. Отвечай как маленькому.
Демьян помолчал, будто прикидывая, врут ему или нет.
– Печать – это рисунок его Силы, – сказал он наконец. – У Зерна она одна на всю жизнь и не меняется. Огонь так огонь, лёд так лёд. По ней и читают человека, кто он и чего стоит. Простолюдину и не разглядеть, а кто в этом смыслит – глянет и скажет.
– А если у человека Печати нет вовсе?
– Так и Зерна нет, стало быть. Обычный человек.
– А если Зерно есть, а Печати нет?
Демьян нахмурился.
– Такого не бывает, барин.
– Понял, – сказал Сергей. – Спрашивал на всякий случай.
Он поглядел на свои чужие молодые руки, лежащие на коленях, и послушал тёплую тяжесть под рёбрами. Голодную дыру там, где полагался узор. Выходило, что завтра в этот мёртвый дом своими ногами придёт одарённый. Слабый, наглый, уверенный, что пугает бездаря.
И принесёт с собой Печать. Устройства этой силы Глеб пока не знал, цены тоже. Зато две войны научили одному: терпеливый человек, которому нечего терять, опаснее того, кто пришёл лишь пугать.
– Демьян. Завтра, когда придут, не лезь. Что бы ни было. Стой в стороне и смотри. Говорить буду я.
– Барин…
– Демьян. – Голос опять стал тем, и старый вояка против воли подобрался. – Ты присягал роду. Я и есть род, сколько его осталось. Прошу немного: один день не мешать и быть рядом, если станет совсем худо. Сможешь?
Десятник смотрел на него долго. Потом медленно, тяжело наклонил седую голову.
– Смогу. Только знайте: тронет вас эта шваль хоть пальцем – я не посмотрю, что велено стоять. Стар я палаш держать. Да рука помнит.
– Знаю, – сказал Сергей.
И почувствовал незнакомое и неудобное, чего давно не было ни у одного из двух его я. За него готов кто-то выйти с клинком. без причины, по присяге, которой полвека. Он отвёл глаза, чтоб не выдать. Медик не сентиментален у стола; сантименты после, если будет после.