Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Прислугу он не позвал: у постели больного нужны были только его руки и голова. Он сам носил воду, сам мочил полотно, сам обкладывал Демьяна мокрым – лоб, шею, под мышки, в паху, туда, где жилы близко и где тело отдаёт жар вернее всего. Поил малыми глотками, без конца, потому что жар сушит, а сухого жар жжёт сильнее. Сбил рубаху, открыл, дал телу дышать – и слушал рану.

Рана была плоха, но не безнадёжна. Края розовые, не чёрные, не пошёл тот сладковатый дух мертвечины, что Глеб знал и боялся, – дух, после которого остаётся только отпевать. Общего загноя, который сжигает за сутки, не было. Гной копился местно, где-то под швом, карманом, и его надо найти и выпустить, иначе он прорвётся внутрь.

К полуночи Демьян начал заговариваться.

Сперва тихо, потом громче – звал кого-то, командовал, спорил с давно мёртвыми, был снова на той войне, где служил молодым, под отцом и дедом Глеба. Имена сыпались чужие, старые. Он отдавал приказы строю, которого не было полвека. Он кричал кому-то ложись, и плакал, что не успел, и снова кричал.

Глеб держал его за плечи, не давая метаться и рвать швы, и слушал чужой бред, и в чужом бреду, как всегда, было больше правды о человеке, чем тот выдал бы наяву за всю жизнь. Демьян в горячке не звал ни жены, ни детей – их у него, видно, и не было, всю жизнь отдал чужому роду. Он звал тех, кого не уберёг. Он всю жизнь не уберегал и каялся, и снова шёл уберегать, потому что больше не умел.

«Вот кого я едва не схоронил своим складным расчётом. Человека, у которого нет ничего, кроме верности, и который этой верностью одной и держится. Я для него теперь – тот строй, который надо уберечь. А я его в проулок послал».

Под рёбрами шевельнулось чужое. Огневик, разбуженный долгой ночью, чужой болью, чужим бредом, поднялся – тем тёмным, жадным интересом, что Глеб уже замечал в нём над кровью и смертью. Жильцу нравилось это. Чужое умирание, чужая боль были ему как тепло озябшему. И от этого Глебу сделалось гадко до тошноты.

«Тихо ты. Это не пир. Это мой человек горит. Уйди».

Он придавил жильца – привычно, но в этот раз заметил, что давить пришлось дольше и крепче, чем месяц назад. «Крепнет. От каждой смерти крепнет. После казначея, после проулка, после операции – вон какой стал жадный. Аглая говорила: много возьмёшь – голоса перегрызутся, сведут с ума. Я взял одного. Один – а уже тянет руку к рулю, когда я слаб. Что же будет, если возьму второго».

Эту мысль он отодвинул подальше, к тем, что не решаются ночью у горящего человека. Сейчас был Демьян.

Гнойник он нашёл к рассвету – пальцами, по тому, как под одним краем шва кожа стала горячее, натянутее, как отозвалась болью даже сквозь беспамятство.

Решение было простое и страшное: вскрывать. Тут, без стола, без второго человека, при свете единственной лампы. Выпустить карман, пока он не прорвался внутрь и не залил нутро тем, от чего уже не спасают.

И тут он впервые упёрся в стену чужого дома.

Ему был нужен кипяток – много, сразу. Чистое полотно. И лёд бы лёд в богатом доме был, в леднике, Глеб знал, что был. Раздобыть это сам, ночью, в чужом спящем доме, он не мог. Пришлось будить прислугу. Пришлось просить. Пришлось впервые принять от этого дома не перину, не тепло – настоящую помощь, без которой его человек умрёт.

Вторая петля оказалась потоньше первой. Я не хотел быть им должен. А теперь должен – за кипяток, за лёд, за то, что без их ледника мой Демьян сгорит. Они мне спасут моего же человека своими руками, своим льдом, – и я буду должен. Острожский и это просчитал? Или в его доме всё само складывается так, что даже жизнь твоего своего идёт через его руки?

Он принял помощь. Гордость пришлось проглотить: мёртвой гордостью никого не вылечишь. Девка принесла кипяток и лёд, мужик держал лампу – неумело, дрожа, но держал. Глеб обеззаразил нож над пламенем, остудил, нащупал то место под швом и вскрыл – коротко, точно, по самому карману. Пошёл гной, много, с тяжёлым духом загнившей раны, и девка отвернулась, а Глеб не отвернулся, Глеб работал – выпускал, вычищал, промывал, давил вокруг, выгоняя последнее, пока не пошла чистая кровь, живая, какой и надо.

Демьян в беспамятстве выгнулся, закричал – и обмяк. И жар, тот сухой злой жар, что Глеб держал ладонью всю ночь, через час после того, как вышел гной, начал спадать. Не сразу, не весь – но лоб под рукой стал влажным, живым, не сухой жаровней. Тело, выпустив отраву, перестало жечь само себя.

К утру Демьян спал – тяжело, мокро, но спал тяжёлым лечебным сном. Глеб сидел над ним на лавке, серый, выжатый, вторую ночь без сна, и держал пальцы на его запястье, считая, как выравнивается чужая жизнь.

Вытащил. Опять. Теперь точно вытащу – самое страшное прошло. Будет долго хворать, будет слаб, селезёнки нет, к любой заразе теперь голее – но будет жить. Будет.

В дверь тихо стукнули, и вошла девка – не та, ночная, другая, дневная, – с лицом испуганным и важным разом, с каким приносят весть от больших господ.

– Лекарь Глеб. Его сиятельство к себе зовут. Сейчас. Велено – не мешкая.

Глеб поднялся. Тело держало плохо, ноги были чужие от двух бессонных ночей, и идти к самому страшному человеку столицы в таком виде было нельзя – но приказ Острожского был срочным: надо встать и идти, какой ни есть.

Он плеснул в лицо холодной водой, переменил рубаху, глянул на спящего Демьяна – дыхание у того стало мерным, опасность миновала, можно было оставить. И пошёл.

Дом канцлера ночью и на рассвете был другим, чем днём.

Днём это была машина, полная людей, шагов, дел. А сейчас, в седой ранний час, он стоял пустой и гулкий, и шаги Глеба по коврам глотались в тишине, и слуги попадались редкие, заспанные, и было слышно, как где-то далеко тикают большие часы. Глеба вели глубже, в личные покои, куда чужих не водят, и одно это говорило, что разговор будет не для чужих ушей.

Его оставили ждать в небольшой комнате перед закрытой дверью. В этой тишине, ожидая, Глеб и увидел то, чего видеть не должен был.

Дверь в покои была неплотно прикрыта, и в щель падал свет, и в этом свете, не зная, что на него смотрят, стоял у окна Острожский.

Один. Без тёплой отеческой улыбки, без живых добрых морщин у глаз – тех морщин, которыми он встречал гостей. Наедине лицо у него оказалось усталым и по-настоящему старым; бессонница лежала под глазами. Он стоял у окна, смотрел в седой рассвет – и вдруг поднёс руку к груди, слева, и замер, прикрыв глаза. Знакомую боль он пережидал неподвижно, без надежды на пощаду. Постоял так. Выдохнул. Опустил руку. И боль ушла, и он снова стал прям.

Глеб смотрел в щель одно долгое мгновение, и в нём, поверх усталости, поверх ненависти, поднялось холодное, ясное, профессиональное.

Грудь. Слева. Боль, что приходит и отпускает, которую он знает, как старого должника. Переждал стоя, не сел, не позвал. Прячет. От всех прячет, даже наедине держит лицо, будто и сам себе не признаётся. Грудная жаба. Сердце. У него больное сердце, у человека, до которого не дотянуться ни силой, ни хитростью, ни Орденом, ни Домами. Не дотянуться – ничем. Кроме одного.

Дверь перед ним отворил слуга, и тёплый отеческий голос изнутри позвал:

– Заходи, Глеб Андреич, заходи. Прости, что в такую рань поднял. Старику не спится.

И Глеб шагнул через порог – к человеку, которого вся держава считала несокрушимым, и в груди у которого он, лекарь, только что разглядел трещину, какой не было ни у кого другого.

***

Покои канцлера на рассвете пахли остывшим воском и книгами.

Не духами, не курениями, какими богатые забивают спёртый воздух спален, – воском догоревших за ночь свечей и старой бумагой. Человек, что тут жил, ночами читал и думал, и Глеб понял это раньше, чем переступил порог, по одному запаху, как понимал многое по запаху.

Острожский стоял уже у стола, и встретил Глеба этой тёплой улыбкой, которую надевал на гостей, – надел и сейчас, мгновенно, без зазора, так что человек послабее решил бы, что голого старого лица в щели двери и не было. Но Глеб видел. И теперь, глядя на доброго отеческого канцлера, держал в голове другое лицо, настоящее, и руку, прижатую к груди слева, и эту память прятал так же глубоко, как прятал дар.

1433
{"b":"982732","o":1}