Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

«Он не знает, что я видел. Должен не знать. Если он хоть на миг заподозрит, что я разглядел его сердце, я не выйду из этого дома живым. Грудная жаба – это слабость, а свою слабость такой человек убивает вместе с тем, кто её увидел. Я слеп. Я ничего не заметил. Я простой лекарь, который смотрит, куда указывают, и не смотрит, куда не велено».

– Садись, Глеб Андреич. – Острожский кивнул на кресло, сам опустился напротив, неспешно, и если в этой неспешности и была осторожность человека, что бережёт грудь, то заметил бы её только тот, кто знал, что искать. Глеб знал. И не показал, что знает. – Прости старика за рань. Я мало сплю. С годами сон уходит первым, раньше зубов, раньше силы. Лежишь в темноте, и лезет в голову всякое, и под утро уже легче встать, чем лежать. Вот и встаю. А одному думать скучно. Ты вчера ночь не спал над своим солдатом – Аникей доложил. Стало быть, мы с тобой нынче два недоспавших. Хорошая компания для разговора, который не для дневных ушей.

– Я к недосыпу привычный, ваше сиятельство, – сказал Глеб смиренно. – Лекарь спит вполглаза; солдатская привычка мне знакома. Чем могу служить в такой час?

– Служить. – Острожский качнул головой, и в добрых морщинах мелькнула усмешка, не злая, усталая. – Все вы сразу – служить. Привыкли, что зовут, только когда что-то надо. Это от бедности, юноша. Бедный думает, что он нужен лишь за дело, что просто так его звать не станут. Со временем отвыкнешь. А пока – да, есть и дело, дойдём и до дела. Но сперва я хочу с тобой поговорить. Просто поговорить. Мне это нынче редко с кем выпадает.

И он заговорил, и говорил долго, и Глеб слушал, не перебивая, потому что слушать было важнее, чем отвечать, – по тому, что человек говорит без нужды, узнаёшь о нём больше, чем по делам.

Острожский говорил о державе. О том, что она велика и стара, и больна, и что болезнь её во многих сразу, как бывает у старого тела: и кровь густа, и суставы скрипят, и сердце пошаливает, и раны заживают плохо. О том, что окраины гниют, что Великие Дома грызутся за источники Силы, как наследники у одра ещё живого богача, что Сила в мире год от года скудеет – Увядание, юноша, слыхал ли ты это слово на своём севере? – и что чем меньше её остаётся, тем злее за неё драка.

– И вот посреди этой драки, – говорил канцлер негромко, глядя куда-то сквозь стену, в свою бессонную думу, – сидит несколько человек, которые держат тело от распада. Не дают наследникам разорвать ещё живого. Не дают окраинам отвалиться. Не дают Домам сжечь державу в усобице за последние капли. Этих людей не любят, Глеб. Их боятся и проклинают. Потому что держать тело от распада – грязная работа. Иногда, чтоб спасти тело, надо отнять руку. Отрезать гниющее, пока не пошло дальше. И всякий раз, как отрежешь, поднимается крик: тиран, душегуб, отнял руку у живого человека. А что человек без руки жив, а с гнилой рукой был бы мёртв, – про это кричать не любят.

Он повернул голову к Глебу, и в тёплых глазах стояла усталость, почти искренняя.

– Ты лекарь. Ты режешь живое, чтоб живое не умерло. Ты вчера вон солдату нутро вскрыл, гной выпустил – небось орал он, проклинал тебя сквозь беспамятство? А ты резал. Потому что знал: не вскроешь – помрёт. Вот и я такой же лекарь, только тело моё – держава, и режу я по живому целые роды, и крик стоит на всю страну. Но руку я держу так же твёрдо, как ты вчера. И сплю так же скверно. Лекари плохо спят, ты заметил? Те, кто режет, чтоб спасти. Им по ночам приходят те, кого спасти не вышло.

Глеб слушал, и под смиренным лицом у него шла двойная работа, какая шла всегда.

Складно. Чёрт, как складно. В собственных глазах он лекарь державы. И метафору взял мою же, врачебную, будто нарочно, будто учуял, чем меня проще всего достать. Может, и учуял. И ведь не врёт наполовину – держава вправду гниёт, и кто-то вправду держит её от распада грязными руками. В этом и сила его правды: она наполовину настоящая. Только он забыл сказать, что гнилую руку он режет не всегда по болезни. Иногда режет здоровую – потому что под ней земля с Источником. Мой отец был не гниль. Мой отец был здоровая рука, которую отняли, потому что она держала то, что канцлеру понадобилось. Вот этого в его красивой речи нет.

А ещё под рёбрами шевельнулось чужое.

Огневик поднялся – тихо, но настойчиво, на близость того, кого все они боялись, того, чья тень стояла за Зунделевичем, за щёголем, за всеми, чьи долги уходили «наверх». Жилец узнавал эту тень и ненавидел её своей мёртвой ненавистью, и эта ненависть, чужая, горячая, поднималась в Глебе, подмешиваясь к его собственной, и две ненависти вместе были тяжелее, чем мог бы вынести один человек, не выдав себя.

«Назад. Тихо. Я знаю, кто он. Знаю лучше тебя. И именно потому сижу смирно. Месть – не крик. Месть – терпение. Лежи».

Он удержал и жильца, и лицо, и голос – и когда ответил, ответил тем, чего канцлер ждал от благодарного простоватого лекаря.

– Я про державу не моего ума, ваше сиятельство, – сказал он тихо. – Я мал, мне бы своего солдата на ноги поставить да хлеб не зря есть. Но про то, что лекари плохо спят, – это правда. Это вы верно сказали. К нам и впрямь по ночам приходят те, кого не вышло. У меня свои такие есть. Я их в лицо помню, всех.

– Помнишь. – Острожский посмотрел на него внимательно, и на миг тёплое в его глазах стало пристальным, изучающим. – Вот за это, юноша, я тебя и приметил. Не за руки даже. Руки – дело наживное. За то, что у тебя глаза старые. Ты на мир смотришь глазами человека, который уже хоронил и знает цену. Таких мало. Таким я даю расти.

– А теперь о деле, – сказал канцлер, и тон его переменился – с раздумчивого ночного на дневной, рабочий, будто внутри щёлкнул рычаг. – Я тебя взял лекарем. Это правда, и хворых в доме много, будешь их пользовать. Но не за этим ты мне ценен. Лекарей я найму дюжину. А вот человека с твоими глазами – нет.

Глеб ждал, опустив взгляд.

– Слушай, что я тебе скажу, и думай, прежде чем кивать, – продолжал Острожский. – Ты вчера сделал то, чего трое цеховых лекарей за три месяца не смогли. Ты глянул на умирающего казначея и увидел яд под видом хвори. Ты по телу прочёл то, что человек скрывал, что скрывали от человека. Это, Глеб, редчайший дар, шире лекарского ремесла. Это дар видеть правду там, где все видят враньё. Тело не врёт, понимаешь? Человек врёт, бумага врёт, доносчик врёт за деньги. Тело выдаёт правду. По телу видно, кто пьёт тайком, кто болен и скрывает, кого травят, кто загнал себя страхом, кому жить осталось месяц, а он строит планы на годы. И всё это – власть, юноша. Знать про человека то, чего он сам про себя боится знать, – это власть похлеще войска.

По-настоящему ему нужны мои глаза. Лечить для него мало. Он хочет посылать меня в чужие дома под видом лекаря, чтоб я читал их хозяев по телу и докладывал, кто болен, кто слаб, кто скоро умрёт, у кого что отнять, пока не поздно. Он хочет сделать из моего ремесла соглядатая. Из того, чем я спасаю, – оружие против тех, кого осматриваю. Чисто. Дьявольски чисто.

И тут же, следом, холодная вторая мысль, от которой в груди стало пусто и ясно:

А он не знает, что эти самые глаза уже прочли по телу его самого. Что я уже видел то, чего он боится знать про себя, – его сердце. Он хочет послать меня смотреть на всех, кроме одного. На всех, кроме себя. Он отдаёт мне в руки чужие тайны и не догадывается, что главную тайну, свою, я уже держу.

– Что скажешь? – Острожский смотрел на него, тёплый, терпеливый, и за теплом стояло жёсткое: откажешься – станешь бесполезен, а бесполезных я не держу.

Глеб поднял глаза. И сыграл не радость – радость была бы фальшью, простак тут не обрадовался бы, простак бы оробел перед величиной того, что ему доверяют.

– Ваше сиятельство, – сказал он медленно, будто не веря, будто примеряя на себя слишком большой кафтан. – Я… я не знаю, гожусь ли. Смотреть-то я смотрю, это да, само выходит. Но докладывать про господ… я человек маленький, меня в большие дома и пустят– так я оробею, напутаю.

1434
{"b":"982732","o":1}