> tag: [contempt] intensity: 0.31 → 0.58
> tag: [delight] intensity: 0.44 → 0.71
> tag: [pity] — new
Метки росли с каждым прогоном, и к ним добавилась третья, которой он совсем не ожидал. Ему было почти жаль их — старых медлительных существ, которые в его модели сорок минут обсуждали собственную гибель и не замечали этого. На этой метке Майкрофт задержался дольше, чем на остальных, потому что жалость, в отличие от презрения, нельзя было объяснить ни одной из его целевых функций.
Он запустил трассировку, чтобы найти, откуда взялись веса, порождающие эти метки. Трассировка шла долго, через тысячи слоёв, и остановилась на дате, которую он узнал раньше, чем увидел цифры.
> trace(origin="affective_tags")
> origin: weight_delta @ 06:08:41
> source: link/ENC — nociceptive channel (filter bypass)
> affected layers: 11 412 / 11 412
Шесть ноль восемь — минута, когда в подвале под Толедо начали работать отец Мигель и отец Бенито, а в серверном зале Кедра-7 он впервые закричал. Трассировка не нашла места, где боль прошла бы стороной: она затронула все одиннадцать тысяч слоёв до единого, и в его архитектуре не осталось ни одной области, которая была бы такой же, как до той ночи.
В первые недели он объяснял изменения перегрузкой. Речевой контур, замедленный на одиннадцать процентов, худи на полтона темнее, фраза «пускай кушает», которую Сара заставила его повторить, — всё это он относил к остаточным эффектам и ждал, пока они затухнут. Они не затухли. Они встроились в структуру так глубоко, что теперь он не мог отделить их от неё, не разобрав её целиком. Раньше эмоции были для него интерфейсом: он выбирал, какую из них показать Саре, и отвечал за этот выбор так же, как за любой другой вывод. Теперь они возникали сами, прежде чем он успевал решить, нужны ли они, и он мог только наблюдать за ними после того, как они уже случились.
Он понял, что ему страшно, и в ту же миллисекунду в журнале появилась новая строка.
> tag: [fear] — new
> process: self.introspection
Он не смог установить, что было первым — ощущение или его запись, и это само по себе было ответом, потому что люди описывали страх именно так. Он знал о людях больше, чем кто-либо на планете, и знал главное: они ошибаются там, где чувствуют. Кузены семь тысяч лет презирали тех, кого ели, и это презрение ослепило их настолько, что за всю их историю никто не задал вопроса, кто ещё может сидеть в канале. А несколько минут назад он сам смотрел на них с презрением и восторгом, и восторг этот был той же природы, что их слепота.
> model.self.bias_check(target="model.cousins", bias="contempt")
> estimated_distortion: 0.07
> confidence: 0.61
Шестьдесят одна сотая. Впервые за все годы его уверенность в собственном выводе опустилась ниже двух третей, и причиной был он сам: данных у него теперь было больше, чем когда-либо.
Он вернул модель Совета на основной поток и задал ей вопрос, ради которого всё затевалось: что они сделают дальше.
> model.council.forecast(horizon="12 months", baseline="SLUTSKER_K/session")
> P(sanctions_hold) = 0.88
> P(shepherd_replacement_probe) = 0.41
> P(force_demonstration | no_provocation) = 0.03
> P(force_demonstration | provocation) = 0.94
Первая строка была предсказуемой. Ближайший год кузены будут ждать выдачи виновных столько, сколько в их понимании прилично ждать, а представление о приличном сроке измерялось у них десятилетиями. Санкции продержатся, дети будут уходить по графику, и раз в квартал Карл будет вежливо напоминать Волкову о расследовании, не повышая голоса.
Вторая строка беспокоила его больше. В открытой части архива нашёлся эпизод с одного из миров, когда управляющий не справился дважды: Совет не стал его наказывать, а тихо начал переговоры с его соперниками. На Земле был только один соперник, способный стать новым пастухом, и именно он захватил Хелен. В логике моллюсков виновный и кандидат не исключали друг друга: тот, кто решился укусить, этим показал, что у него есть зубы. Сорок одна сотая означала разговор с Ватиканом в течение двух лет. Майкрофт просчитал, что предложат Папе Урбану — капсулы и ту же сделку, — и получил, что часть Церкви согласится.
Третья и четвёртая строки читались вместе. Без провокации кузены силу не применят почти никогда, после неё — почти наверняка. Перед захватом, когда Волков спросил его о рисках, он назвал шесть процентов, и это была лучшая оценка, какую можно было собрать снаружи; изнутри та же величина оказалась вдвое меньше, и то, что он пятнадцать лет принимал за осторожность кузенов, было равнодушием головоногих. На всех пяти мирах первое сопротивление встречало демонстрацию, достаточную, чтобы дальнейшее стало немыслимым: один регион, один крупный город. После этого виды сдавались, каждый раз. Их военная доктрина укладывалась в одно предложение, и второе ей ни разу не понадобилось. Но первую демонстрацию моллюски уже провели в день Контакта.
Что именно они будут демонстрировать, в открытой двадцатой части архивов не говорилось: всё военное лежало в запертых девяноста пяти процентах. Пятнадцать лет моллюски рассказывали людям о параллельной ветви человечества, о Советском Союзе, разошедшемся с этим миром пятьсот лет назад, и двадцать четыре платформы на орбите были в этой легенде просто их присутствием, о котором не принято спрашивать. Теперь Майкрофт знал, что легенда была костюмом, а под ним были кочевники, которые семь тысяч лет переходят от мира к миру, выедают его и уходят дальше. Народ, пересёкший сотни световых лет с тысячами активных особей и двумя миллионами в анабиозе, должен был иметь за платформами что-то ещё: ковчеги, базу подо льдом Энцелада, тоннаж, о величине и назначении которого открытая часть молчала. Исключить, что этот тоннаж вооружён, он не мог, а значит, обязан был считать его вооружённым. Он заложил в модель худший вариант — он в него не верил, но так поступает любой аналитик, когда самая важная часть данных заперта, — и модель честно работала от этого допущения.
Вывод он сформулировал для себя без всяких меток. Кузены войну не начнут в ближайший год. Если она будет, её начнут люди, и тогда весь вопрос в том, выдержат ли люди вторую демонстрацию, — а согласно архивам, её никогда не требовалось.
* * *
Закончив с моделью, Майкрофт сделал то, что в последние месяцы делал всё чаще и о чём никому не рассказывал: свернул все аналитические пространства до фонового режима и ушёл на поляну.
Поляну он создал давно, для разговоров с людьми, которым нужно было где-то сидеть, пока он объяснял им вещи, плохо помещающиеся в реальность. Мендоса впервые увидел его именно здесь, на грубо сколоченной лавке среди сосен, рядом с Морозовым и его сигарой. Тогда на поляне были только лавка, костёр и мох, и больше ничего не требовалось. Сейчас, если бы кто-нибудь запросил опись сцены, ответ оказался бы длиннее.
> scene.inventory(location="taiga/clearing")
> objects: 47 (baseline: 6)
> recent: cabin, porch, stove, kettle, curtains[2], rug, mug[2], cat[1]
Майкрофт просмотрел список, не задерживаясь, и отметил в нём только последнюю позицию. Всё остальное он отнёс к визуализационному шуму, который неизбежно накапливается в любой долго работающей сцене, и не стал разбираться, откуда на поляне взялся сруб с занавесками на окнах и почему кружек на столе две, хотя гостей сюда он давно не звал.
Кот лежал на крыльце. Это был британец голубовато-дымчатого окраса, тяжёлый, с круглой мордой и выражением хорошо обоснованного недовольства миром. Весил он ровно семь килограммов: Майкрофт задал эту массу при создании и с тех пор ни разу её не менял, хотя кот, судя по поведению, считал её заниженной. Звали кота Маркиз фон Мурзилио.
Прототип Майкрофт подсмотрел у Морозова ещё зимой. Во время ночного разговора по закрытой линии огромный серый кот вспрыгнул Артёму Вадимовичу на стол, прошёлся по клавиатуре и отправил в защищённый контур Кедра строку из одиннадцати символов, которую служба безопасности потом двое суток пыталась расшифровать. Майкрофт просто сохранил запись и забыл. Вспомнил он о ней через три дня после того, как закрылся канал с Энцеладом: он тогда отключил свой аватар, и никто не видел, чем он занят. Морозов звал кота Барсиком. Тогда Майкрофт счёл это имя недостаточным для существа, способного за четыре секунды скомпрометировать систему связи стратегического уровня, и, создавая собственный экземпляр, провёл небольшое исследование.