Точка в середине Тихого океана, крошечный атолл.
— Кваджалейн. Старый полигон американской ПРО, Маршалловы острова. Восточно-тихоокеанский сектор, куда не дотягивается никто.
Точка в Индийском океане.
— Диего-Гарсия. Британский остров, американская база, середина Индийского океана. Без неё восьмая платформа второй плоскости проходит свой виток в полной безопасности.
Ещё две точки, на северо-востоке Южной Америки, совсем рядом друг с другом.
— Куру во Французской Гвиане и Алкантара в Бразилии. Обе почти на экваторе, обе смотрят в Южную Атлантику, и обе нужны, потому что одна может не успеть перезарядиться к прохождению второй цели.
Точка на острове у южного побережья Китая.
— Хайнань. Южно-Китайское море и всё, что идёт над ним к Индонезии.
И последняя точка, в открытом океане, на экваторе, далеко от любой суши.
— Морской старт. Платформа, которая ходит туда, куда её отбуксируют. Лучшая из существующих построена восемь лет назад на деньги Лафайеттов, они запускают оттуда свои личные спутники.
Белых точек стало одиннадцать. Кольца продолжали вращаться, и теперь каждая из двадцати четырёх целей хотя бы раз за виток проходила над белой точкой, и в какой-то момент, который Майкрофт отметил тонкой зелёной полосой на шкале времени, над белыми точками оказывались все двадцать четыре одновременно.
— Вот окно, — сказал Майкрофт. — Четыре минуты двадцать секунд. Если в эти четыре минуты все одиннадцать позиций отработают, к пятой минуте над Землёй не останется ни одной платформы.
Генерал армии смотрел на зелёную полосу так, как смотрят на прицел, в котором наконец появилась цель.
— Ну хоть ракеты свои, — буркнул генерал. — И расчёты. Чужим я «Истру» не отдам, пусть даже не просят.
— Никто и не попросит, — сказал Майкрофт. — Ракеты у нас есть, стрелять мы умеем. Не хватает ерунды — земли, на которую их поставить. Придётся одалживать у соседей.
Волков повторил про себя это «одалживать у соседей» и понял, что запомнит его надолго: сказано было точно, и в этом было всё неудобство.
— Хорошо, — сказал он вслух. — Теперь цена. Ты сказал, считать буду я.
Он откинулся на спинку кресла и некоторое время молча смотрел на белые точки.
Пятнадцать лет Конфедерация решала, а мир соглашался. Так было удобно всем, и так было удобно прежде всего потому, что за спиной Конфедерации висели двадцать четыре платформы, о которых все знали и о которых никто не говорил вслух. Волков никогда не обольщался насчёт природы этой покорности: её держали платформы над головой, а ни он, ни Москва были тут ни при чём. Но до сегодняшнего дня ему не приходилось считать её в цифрах.
— Американцы, — сказал он, — пятнадцать лет делают то, что им говорят. Французы тоже. Бразильцы с удовольствием, китайцы с неудовольствием, но тоже делают. Я могу позвонить любому из них завтра утром, и любой из них возьмёт трубку. — Он помолчал. — Но ни одного из них я не могу заставить. Мы за пятнадцать лет не построили ни одного механизма, которым можно заставить. Мы выработали у них привычку не спорить.
— Это немало, — сказал Цветков.
— Немало, Виктор Сергеевич, пока от них требуется помалкивать. А мне от них нужно другое. Пустить к себе наши ракеты, наших офицеров, чтобы стрелять по тем, кто пятнадцать лет держит их всех за горло по нашей указке, — это уже не помалкивать. Тут каждому придётся сказать «да» вслух и подписаться.
Морозов поставил чашку на край стола.
— Будут торговаться, — сказал он.
— Будут, — согласился Волков. — И цену будут брать вперёд, потому что каждый из них понимает: после победы у нас не будет того, чем мы платили пятнадцать лет. Пусть торгуются. Важно другое: через кого.
Он посмотрел на Цветкова.
— Китайцы, французы, бразильцы — это к вам, Виктор Сергеевич. С Пекином, думаю, даже звонить не придётся: сами прибегут, как только сообразят, что у нас тут затевается.
— Прибегут, — сказал Майкрофт. — Восемьдесят два процента, что первыми позвонят они. Остаться в стороне им выйдет дороже.
— С Вашингтоном хуже, — Волков потёр переносицу. — Там пятнадцать лет никто ничего не хочет решать, они хорошо устроились, ответственность за решения наши, доля посредника вся у них. Напишем официально и они до октября будут выяснять, кто первым возьмёт трубку. А морской старт вообще не государственный, он Лафайеттов.
— Лафайетты — это Харпер, — сказал Морозов. Больше он ничего не добавил, и не требовалось: все за столом знали, на ком женат Харпер, и понимали, почему Морозов сказал именно это и таким тоном.
— Подумайте, Артём Вадимович, — сказал Волков. — До конца недели.
Разошлись в половине первого. Генерал попрощался и ушёл первым. Цветков постоял у двери, собираясь что-то сказать, но так ничего и не сказал. Морозов залпом допил остывший кофе, скривился и вышел, забыв чашку на краю стола.
Волков остался.
— Майкрофт, — сказал он, когда за Морозовым закрылась дверь. — Запусти симуляцию. Хочу посмотреть на это не на экране.
Аватар чуть наклонил голову.
— Шлем в шкафу справа, Анатолий Дмитриевич.
Кресло он знал. За пятнадцать лет он садился в него раз десять, не больше, и каждый раз потом жалел, потому что после симуляции ещё полдня ныло в висках. Он надел шлем, откинулся, и зал на тридцать шестом уровне исчез.
Он стоял в темноте, на ничем, и под ногами у него поворачивалась Земля во весь горизонт, настолько настоящая, что он видел облачные вихри над Индийским океаном и тонкую полоску рассвета, ползущую по Сибири. Вокруг неё лежали три кольца, и по ним шли двадцать четыре тусклые красные точки. Одиннадцать белых горели на поверхности, и от каждой вверх тянулся тонкий конус досягаемости.
— Масштаб удобный? — спросил Майкрофт. Голос шёл отовсюду и ниоткуда.
— Удобный, — сказал Волков и тут же почувствовал, что о его ногу трётся что-то тёплое и тяжёлое.
Он посмотрел вниз. У его ботинка, прямо на тёмном ничто, над Тихим океаном, сидел кот — огромный, серо-голубой, с выражением глубокого неодобрения на круглой морде, адресованного, судя по всему, лично президенту Конфедерации.
— Прошу прощения, — сказал Майкрофт быстро и, как показалось Волкову, с некоторым смущением. — Он автономен, это он сам. Я его уберу.
Кот, не дожидаясь, пока его уберут, обошёл Волкова, сел на кольцо второй плоскости и принялся вылизывать лапу. Одна из красных точек проплыла сквозь него и пошла дальше.
— Не надо, — сказал Волков. — Пусть сидит. Это кто?
— Это… кот, Анатолий Дмитриевич.
— Я вижу, что кот, Майки – мягко ответил президент – Как его зовут?
Пауза была короткой, но отчётливой.
— Маркиз фон Мурзилио.
— Мурзик, — повторил Волков с удовлетворением и пошёл вдоль орбиты, разглядывая белые точки. Кот, оставив лапу, двинулся за ним, путаясь под ногами и время от времени садясь прямо на его пути, так что Волкову приходилось через него переступать.
Он постоял над Калифорнией, потом над Индийским океаном, где крошечный Диего-Гарсия был виден только благодаря белому конусу над ним, потом над экватором, где в пустом синем пространстве горел морской старт. Кот лёг ровно на Маршалловы острова и закрыл глаза.
— Хорошая сеть, — сказал Волков.
— Хорошая, — согласился Майкрофт. — Но очень хрупкая. Каждая из одиннадцати позиций смотрит на свой кусок неба, и подменить её некому. По-хорошему, нужно перекрыть всё небо с двойным запасом, чтобы по каждой цели могли отработать хотя бы две позиции. Только за пять месяцев столько «Истр» не сделать, а если и сделать, незаметно для них не получится: заводы видно с орбиты. Так что работаем без запаса, Анатолий Дмитриевич. Одиннадцать позиций — ровно столько, сколько нужно, и ни одной лишней.
— Вот об этом я и хотел спросить. — Волков остановился и заложил руки за спину. Голос у него был ленивый, послеобеденный, голос человека, который задаёт последний вопрос перед тем, как уйти. — А если какая-нибудь позиция не отработает? Отказ, саботаж, погода, что угодно. Что тогда окажется под теми, кто уцелеет?