Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

***

В дом канцлера Глеб вернулся за полдень, отдал Демьяну ромашку с корой, перевязал ему для виду заживающую рану – и весь остаток дня носил за пазухой склянку с красным сургучом так, будто там был горячий уголь. Жгло, как ничто прежде. Дождался ночи, когда дом затих и даже доносчики за стенами угомонились, запер дверь, придвинул свечу и вынул бумагу.

Списано было с чего-то старого, тесным косым письмом, не Ольгиной рукой – её руку он уже знал. Список с родовой книги Зориных, торопливый, для него одного. Глеб читал медленно, по строчке, как велел Ставров, и с каждой строчкой делалось холоднее и яснее разом.

Не дави голос. Так начиналось, без обиняков, будто писавший знал, что первым делом сделает всякий носитель. Кто давит чужой голос, тот лишь глубже вбивает его в себя и кормит собою. Голос не умирает от того, что его душат, – он копит обиду и крепнет от всякой смерти, что случится рядом. Душитель глушит его на час, а растит на годы. Так гибли скорые.

Глеб перечитал это дважды, и под рёбрами у него похолодело. Я давлю его с первого дня. Грубо, наотмашь, как зажимаю кровящий сосуд. И он крепнет. Я думал – только от смертей. А он крепнет ещё и оттого, что я его душу. Я сам его растил, всё это время.

Посади голос, писалось дальше. Дай ему имя, дай угол, знай его. Беспокойному жильцу отводят комнату и изучают повадки; тогда слышно заранее, когда он встанет ходить. Носитель, что знает свой голос – его память, его голод, его норов, – чует движение прежде, чем тот поднимется к горлу, и унимает его знанием повадок. Знакомое не застаёт врасплох.

«Хозяин дома постояльцу», – вспомнил Глеб чужие слова, читанные когда-то, давно, ещё в Академии, и впервые понял их до конца. Не давить. Знать. Он-то всё это время воевал с жильцом, как с врагом за дверью, а воевать надо было не так. Но дальше письмо темнело, и Глеб понял, отчего Ставров предупреждал про цену.

«Знать голос – значит впустить его. Кто узнал жильца близко, тот год за годом перенимает его: его вкус во рту, его повадку, его гнев на то, на что гневался тот. Носитель, что держал многих, под старость уже не знал, который голос его собственный. Платят за тишину собою – по капле, незаметно, и цена эта дороже отданных лет. А лет это уменье даёт лишь горсть. Голос терпелив, носитель смертен. В конце побеждает мёртвый. Но кто знал своего – умрёт собою, в своём уме.. Выбор носителя не меж волей и неволей. Меж тем, какой смертью пасть».

Глеб долго сидел над догорающей свечой, и страница чёрной бумагой лежала перед ним, и в нём было тихо и страшно. «Это и есть вторая цена, которую копила Аглая. Не только годы. Чтобы не сойти с ума от чужого голоса, я должен впустить его глубже. Чтобы держать огневика тихо под взглядом таких, как Клим, как тот чужак, мне надо узнать мёртвого щёголя так близко, что я стану на него похож. Тишину покупают собою. Я плачу годами – а теперь, выходит, заплачу ещё и собою, по капле, чтоб остаться в своём уме. Спасение и яд в одном листе. Как наперстянка. У меня всё в этом городе – наперстянка».

Он поднёс бумагу к свече, подержал, пока та не свилась чёрным, и растёр пепел. Запоминать было нечего – он уже запомнил. Такое не забывается.

Назавтра, едва над городом встало мутное, без солнца, утро, Глеб спустился в Нижний город – по той же лекарской надобности, что годилась на все случаи: больных внизу всегда больше, чем лекарей. Нижний город лежал у самой воды, в вечном сыром тумане от реки и кожевен, и Сила сюда почти не доставала: фонари тут были простые, масляные, и горели через один. Глеб шёл проулками, где Таисьина наука когда-то научила его не выделяться, расспрашивал тихо, по-лекарски, о хвором, у которого огонёк гаснет, будто шёл пользовать, и слух сам привёл его к двери.

Дверь была низкая, кривая, в подклете у самой воды. За ней, на тряпье, доживал старик – бывший фонарщик по имени Гордей, из малых одарённых, что всю жизнь зажигал своей искрой уличные огни, пока хватало искры. Теперь не хватало. Глеб с порога, одним взглядом, прочёл всё: впалая грудь, восковая кожа, испарина на лбу в нетопленой каморке, окровавленный комок тряпки у изголовья, тот особый блеск глаз, какой бывает у горящих изнутри. Чахотка. Поздняя, скоротечная. Лёгкие проедены, кровь горлом. Ему недели, не месяцы.

А над впалой грудью старика, на шнурке, висел медный фонарный значок – знак цеха, – и в значке этом едва теплился слабый огонёк его Печати: то вспыхнет, то почти погаснет, в лад тяжёлому, рваному дыханию. Гаснущий человек, и Сила в нём гасла вместе с телом, мигала на ветру его болезни, как догорающий фитиль. Так выглядел весь вянущий и вся порча.

«Они увидели, как у старика мигает Печать, как при нём, рядом, его собственная Сила то меркнет, то вспыхивает, – и тёмный люд сплёл из этого, что при нём вянет ЧУЖАЯ Сила. Из умирающего фонарщика сделали колдуна. А это просто смерть, обыкновенная, какую я видел тысячу раз. Чахотка гасит человека, и гаснет его огонёк, и больше ничего».

Это и был его ложный след. Чистый, настоящий, безопасный. Завтра он доложит Жильцову: сыскал источник слуха – помирающий фонарщик в подклете, чахоточный, при нём своя догорает; никакого носителя, бабьи страхи вокруг одра. Канцлер умён, но и канцлер поверит правде, которую можно потрогать, – тем вернее поверит, что она невыгодна и скучна. Охоту свернут. От Глеба отведут.

Можно было уходить. Но Глеб не ушёл сразу – не умел уходить от умирающего, ничего не сделав, даже когда умирающий был ему только прикрытием. Он присел на корточки у тряпья, тронул запястье – пульс частил, тонкий, как ниточка, – дал старику напиться, подложил под голову свёрнутый кафтан, чтоб тому легче дышалось. Гордей разлепил горящие глаза, поглядел мутно.

– Лекарь, что ль? – прохрипел он. – Поздно, лекарь. Меня уж и так смотрели.

– Кто смотрел? – Глеб насторожился.

– Барин один. – Старик закашлялся, в тряпку, долго. – Третьего дня. Тихий такой, обходительный. Сел, как ты, поглядел на меня, на огонёк мой поглядел, руку подержал рядом, будто грел. И всё молчал, смотрел, ждал чего-то. А после встал и говорит сам себе: «не тот». И ушёл. Не лекарь он был, нет. Лекарь бы хоть водицы подал. А этот… – Гордей передёрнулся под тряпьём, и не от озноба. – От этого, лекарь, смертью пахло хуже, чем от меня. Я-то своей помираю. А он чужую носит.

«Он держал руку рядом и ждал, потянет ли. Проверял по тяге. У старика тянуть нечего – его Сила сама уходит, не к чему ей липнуть. Чужак подержал, понял, что не тянет, и сказал „не тот". Он ищет носителя по тяге, в упор, рукой. И он не обманется фонарщиком, как обманется канцлер. Он знает разницу. Он ищет того, к кому Сила сама ЛЬНЁТ. То есть меня».

Глеб встал, и в этот самый миг под рёбрами у него тяжело, недобро повернулся жилец – не на старика, нет. На что-то снаружи.

Он шагнул из подклета в сырой туман, и туман этот стоял над чёрной водой плотно, по пояс, и в нём, шагах в двадцати, у самой кромки воды, стоял человек. Тихо стоял, не таясь и не подходя, заложив руки за спину, и смотрел на дверь, из которой вышел Глеб. Лица в тумане было не разобрать, только то, что оно повёрнуто к Глебу. И от того, как этот человек стоял – без нетерпения, без угрозы, с тем покоем, какой страшнее всякой угрозы, – Глеб понял разом: чужак. Этот. Вернулся.

И огневик рванул вверх, к горлу, к ладоням, жадно, узнавая в чужаке угрозу, рвясь то ли ударить, то ли вспыхнуть, – и каждый его рывок был как мах фонаря в тумане, видный за версту тому, кто умеет смотреть. Полыхни сейчас тяга, дрогни Сила – и пустоглазый в двадцати шагах прочтёт Глеба насквозь, как прочёл бы по тяге, для чего и держал руку над стариком.

«Не дави. – Слова с чёрной страницы встали сами, и Глеб в первый раз сделал не как делал всегда. Не сдавил жильца наотмашь. – Тихо. Я знаю тебя. Ты – огонь того щёголя, что обмочился от страха в моём доме и сбежал. Ты трус под чужой злостью. Тебе страшно, оттого и рвёшься. Я знаю твой страх. Сиди».

И впервые – не сразу, с трудом, с тошнотой – жилец осел, будто узнанный, будто кто-то назвал его по имени в темноте. Тяга опала. Огонь спрятался. И в тот же миг, расплатой, Глебу плеснуло в рот чужим: горький табак, сладкий одеколон, и память, не его, – накрытый стол, смех, чужая ладонь над свечой, ужас перед мальчишкой, что ловит огонь голой рукой. На один глоток он стал тем щёголем, узнал его до донышка – и от этого узнавания ему сделалось гадко, как не делалось ещё ни разу. «Вот цена. Я придавил тебя, узнав. И стал на глоток тобою».

1452
{"b":"982732","o":1}