Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Демьян проснулся к свету, сел на лежанке, оглядел Глеба тем своим коротким взглядом, каким солдат проверяет командира – цел, не цел.

– Не спали, барин.

– Не спал.

– Ходили куда-то ночью. – Это был не вопрос и не упрёк, просто Демьян знал. – Слышал, как воротились. Под утро.

– Ходил. – Глеб помолчал, прикидывая, сколько отдать. Демьяну он не лгал – тот ему нутро на столе доверил, лгать ему было нельзя. Но и валить всё на едва вставшего тоже было незачем. – К своим людям ходил, Демьян. К тем, что на нашей стороне в этом городе. Их больше, чем я думал. И знают они про нас больше, чем я думал.

Демьян переварил это молча. Имён он не спрашивал – знал, что не скажут, и не обижался: чего командир не дал, того знать не положено.

– А нынче, – продолжал Глеб, – канцлер дал мне дело. Сыскать человека, при котором у одарённых вянет Сила. Тихо, раньше Ордена.

Десятник свёл брови, медленно соображая, и Глеб видел, как у него сходится – не до конца, но сходится.

– Это ж… – Демьян понизил голос до того, каким говорят в карауле о неназываемом. – Это ж про вас, барин. Сдаётся мне… про вас.

– Тише. – Глеб качнул головой. «И Демьян дотянул. Складно у меня всё на лбу написано, что ли». – Может, и про меня. Оттого и тихо велено. Меня послали искать меня, Демьян, сами того не зная. И мне теперь надо сыскать им кого угодно, лишь бы не себя. Понимаешь, какое дело?

– Понимаю, – сказал Демьян, хотя по лицу видно было, что от такого дела его мутит, как всякого прямого человека мутит от кривого. – Худо это, барин. Лекаря ищут, как волка по следу, а лекарь сам в ловчих ходит, отводя гон от своей же норы. Долго так не находишься.

– Знаю, что долго не находишься. – Глеб встал, потянулся, разгоняя по телу ночную стылость. – Потому и надо сыскать им что-то скоро, чтоб охоту унять, пока она не повернула на меня. Пойду за травами. И заодно послушаю, что говорят внизу.

Внизу – это был Скорняжный ряд, второй ярус, куда от канцлерова дома он спустился пешком, нарочно пешком, разглядывая по дороге лица и запоминая, не идёт ли за ним та же шапка дважды. Город просыпался ярусами, сверху вниз: на верхнем, где особняки, ещё спали за шторами, а здесь, в ремесленной середине, уже гремели ставни, дымили трубы, пахло горячим хлебом, кожей и угольной гарью. Малые Печати в уличных фонарях гасли одна за другой с рассветом – их тушил особый человек с шестом, и Глеб всякий раз дивился про себя, как буднично здесь жгут Силу на то, чтоб ночью было видно дорогу. Скорняжный ряд встретил его привычной вонью дублёных кож и дёгтя, тесными лавками в два яруса, и в самом конце, под облезлой вывеской с пестиком, ждала аптека Корнея Ильича Ставрова – у которого через прилавок текла половина тайн квартала и который, как Глеб теперь знал, был давней нитью в сети Зориных.

Лавку он застал пустой; Ставров сидел за прилавком, тёр в ступке сухой жёлтый корень, и при виде Глеба головы не поднял, только глаз скосил – острый, выцветший, всё замечающий.

– Лекарь. – Голос у старика был тихий, без подобострастия, как всегда. – За чем нынче? Ромашка? Кора? Или, – он чуть приметно усмехнулся в седую щетину, – зверобой для сердца?

Глеб остановился на пороге. Зверобой для сердца. Тот уговор. Слово, которым он попросил бы о встрече с Ольгой. Старик подавал его сам, проверяя, не за тем ли Глеб пришёл, – и в этом коротком слове было всё: Ставров знал про канал, знал про Ольгу, знал, кто кому кто, и не таился перед Глебом, что знает.

– Нынче не зверобой, Корней Ильич, – сказал Глеб, подойдя к прилавку и понизив голос, хоть в лавке и не было никого, кроме них да сонной кошки на мешках. – Нынче ромашка, кора дубовая – десятнику раны обмывать, рана чистая, заживает, да присмотр не лишний. И уши твои, коли в них что найдётся.

– Ромашку с корой отвешу. – Ставров отложил ступку, неспешно, и руки у него, старые, в коричневых пятнах, двигались точно и скупо, как у всякого, кто полвека отмерял на весах чужое здоровье. – А уши – товар дорогой. Да тебе, лекарь, отпущу по-свойски. Лекарь лекарю. – Он отвесил в две бумажки ромашку и кору, свернул кульки привычным вертом пальцев, выставил перед Глебом. Потом нагнулся под прилавок, повозился там и поставил рядом склянку тёмного стекла, заткнутую пробкой и залитую поверху сургучом. Сургуч был красный. – И вот ещё держи. От твоего десятника, для раны, как просили. Внутри – что просили. По прочтении сам знаешь что.

Глеб взял склянку и сквозь тёмное стекло прощупал пальцем: под пробкой, поверх снадобья, был свёрнут тугой комок бумаги. Первые страницы. То, что обещала Ольга, – из родовых книг Зориных, про то, как держать в себе чужой голос и не выдавать себя ни жаром, ни взглядом. Сердце у него стукнуло жадно, не хуже жильца. Это были недостающие страницы – то, чего Аглая не досказала и что, возможно, поможет ему удержать носимое внутри.

– Прочтёшь – сожжёшь, – сказал Ставров тихо, глядя на него выцветшим острым глазом. – И не глотай всё разом с разбегу, лекарь. Там, сказывают, наука такая, что наскоком не берётся. По строчке. И, – он помедлил, потёр пальцем о палец, будто стряхивая невидимую пыль, – там и про цену писано. За всякое уменье в этом ремесле платят, а за это – дороже многих. Ты человек умный. Дочитаешь – поймёшь сам.

– Про цену я уже кое-что знаю, – сказал Глеб глуше, чем хотел.

– Знаешь одну. – Старик смотрел на него снизу, и в выцветших глазах сидело то стариковское, тяжёлое, что Глеб привык видеть в этом городе только за ним одним из всех. – Бывают и другие. Ну да не моё то дело, лекарь. Моё дело – травы да уши. Спрашивай, про что пришёл. Вижу же, что не за ромашкой ты нынче ноги бил.

Глеб спрятал склянку за пазуху, к кольцу Зориных, где у него собиралось теперь всё самое опасное, что он носил, и сказал как есть – Ставрову юлить было незачем:

– Канцлер ищет человека, при котором у одарённых вянет Сила. Гаснет, как свеча на сквозняке. По столице про такого болтают?

Ставров ответил не сразу. Он взял ступку обратно, потёр немного жёлтый корень, будто давая себе время, и Глеб понял, что вопрос задел не пустое место.

– Болтают, – сказал старик наконец. – С месяц как. Сперва вздорно – бабьи страхи, порча, дурной глаз, всё то, чем тёмный люд латает, чего не разумеет. А с неделю – уже не так вздорно. Будто завёлся где-то в Нижнем городе человек, при ком огонёк в светильне меркнет, у заклинателя слово в горле сохнет, у малого одарённого Печать ноет, как зуб на стужу. Где сидит – толком никто не скажет: кто говорит – у воды, кто – у кожевен, а кто божится, что тот уж помер да схоронен. Слух как дым: есть, а в горсть не возьмёшь.

Глеб по привычке разложил сказанное на признаки. Огонёк меркнет, слово сохнет, Печать ноет. Настоящий носитель Глотающей тянет чужую Силу; пламя при этом клонится к нему, будто к щели от сквозняка. Но так чует только сам носитель да тот, у кого Силу тянут, в упор. Молва так подробно не плетёт на пустом месте. Либо там кто-то и впрямь есть, либо кто-то нарочно пустил по кварталу складный слух – чтоб выманить настоящего на ловлю. И тогда это западня, а вянущий человек – приманка. Приманка предназначалась ему.

– Тебе-то, лекарь, зачем? – Старик поднял на него глаз. – Канцлер послал? Или своё?

– И то, и другое, – не стал врать Глеб. – Мне этого человека сыскать надо. Прежде других.

– Прежде других, – повторил Ставров медленно, и лицо его отяжелело, осело книзу всеми морщинами разом. – Вот тут, лекарь, и есть то, ради чего тебе стоило ко мне завернуть. Потому что других-то уже носит по кварталу.

Глеб напрягся.

– Кого носит?

– А того и не скажу, что сам не знаю. – Старик придвинулся ближе через прилавок, и голос его упал до шёпота. – Третьего дня заходил человек. Не за травой. Спрашивал то же, что ты сейчас, – про того, при ком Сила вянет. Где найти, как звать, давно ли в городе. Заплатил серебром без торга. Такие деньги обычно бывают не своими. И не наш он, лекарь, не квартальный, не канцлеров крикун, каких я за версту чую по нахрапу. Тихий. Учтивый. Спрашивал гладко, будто по писаному. А глаза – пустые, как прорубь, и так же холодом тянет. Я полвека за прилавком, всякого навидался; а после того – полдня по спине знобило. – Ставров поглядел на Глеба в упор, и в выцветших глазах его впервые мелькнул страх. – Спросил он напоследок ещё одно, чего канцлеровы не спрашивают. Спросил, не слыхать ли в квартале о таком, кто чужое в себе носит, кто держит его внутри. Понимаешь, лекарь, разницу? Тот человек знал, чего ищет. И знал верное слово.

1451
{"b":"982732","o":1}