Восьмого пришло от Воронцовых второе, и в нём было не спрашивание.
В нём было извещение: Дом Воронцовых довёл до сведения трёх других домов то, что получил, и держать это в тайне более не намерен, а на предстоящем съезде дворянства северных уездов, назначенном на двадцать девятое ноября, поставит вопрос о повальном угасании печать-камней и о недороде.
– Съезд, – сказала Эльжбета, когда ей прочли. – С этого и начнётся.
– Отчего?
– Оттого, Калитин, что съезд – это протокол, – сказала Эльжбета. – Покуда Дома шепчутся, всё это слухи и бабьи разговоры. А как поставят вопрос на съезде, секретарь запишет, и запись пойдёт в губернию, и её нельзя будет не заметить. – Она поглядела на него. – И оттого до двадцать девятого ноября они постараются, чтоб съезда не было.
***
Работать вдвоём Ольга с Эльжбетой стали не сразу, а с ноября, и стали не оттого, что помирились.
Они стали работать вдвоём, потому что Глеб посадил их в одну комнату и положил перед ними список сорока двух домов, и вышел, и не вернулся до вечера.
Он сделал это нарочно и после сказал об этом вслух.
– Я не миротворец, – сказал он Аглае. – У меня нет времени и нет чем. Я их посадил, потому что они обе умеют и потому что я один не умею.
Вечером он пришёл и нашёл список размеченным в три цвета: чернилами, чернилами через строку и углём.
– Показывайте, – сказал он.
– Показывать буду я, потому что у меня хуже голос, – сказала Эльжбета. – Зорина после поправит.
Она положила ладонь на лист.
– Сорок два дома, – сказала она. – Из них двадцать три к делу не годны: они мелкие, у них нет ни камня, ни голоса, они пойдут за тем, кто им сосед. Их считать не надо, они придут сами и после.
– Дальше.
– Из девятнадцати остальных четыре стоят за венцом, и это не гадание, – сказала Эльжбета. – Голицкие, Ферзени, Обручевы и Мятлевы. У всех четырёх с орденом дела на деньги: подряды, откупа, земли из выморочных. Эти будут драться, и драться будут не за венец, а за своё, и оттого зло.
– Пятеро колеблются, – сказала Ольга. – Раевские, Стрешневы, Кузьмины и два дома, у которых я не знаю ничего, кроме имён. Они уже знают про камни, но они знают это про себя, поодиночке, и всякий думает, что он один.
– И вот тут, Калитин, ваша работа, – сказала Эльжбета. – Не убеждать. Дать каждому из пяти узнать, что остальные четыре в том же. Как узнают – встанут вместе, потому что стоять одному стыдно, а стоять пятым не стыдно вовсе.
– А остальные десять?
– А остальные десять – это Воронцовы и те, кто пойдёт за Воронцовыми, – сказала Ольга. – Их не надо трогать. Их надо не испортить.
Глеб постоял над списком.
– Кто из вас поедет? – сказал он.
Они переглянулись.
Это было первое, что он увидел за весь день: они переглянулись, как переглядываются люди, которые уже обсудили и решили.
– Поеду я, – сказала Эльжбета.
– Отчего не Зорина?
– Оттого, что Зорину примут, – сказала Эльжбета.
Глеб поглядел на неё.
– Скажите внятно.
– Внятно так, – сказала Эльжбета. – Зорина – Зорина. Род союзный, дело в приказе, отец покойный уважаемый, тяжба четырёхлетняя. Её примут во всяком доме, посадят, напоят чаем и станут говорить обиняками, и она уедет через две недели, не сказав главного, потому что в чужой гостиной, где тебя приняли, главного не говорят. Так у них устроено.
– А вас не примут.
– Меня примут через заднее крыльцо, – сказала Эльжбета. – Или не примут вовсе. Я нынче кто? Гурская, у которой заперт дом, распущена прислуга, увезена тётка и про которую в столице говорят, что она бежала от долгов. Меня в двух домах из пяти не пустят дальше сеней.
– И вы поедете?
– Поеду, – сказала Эльжбета. – Оттого, что тому, кого пустили в сени, не надо говорить обиняками. Он говорит сразу и уходит. И его после трое суток вспоминают, потому что стыдно.
Ольга сказала, глядя в стол:
– Я с этим не согласна.
– Ты со мной согласилась в третьем часу, – сказала Эльжбета.
– Я согласилась, что так вернее, – сказала Ольга. – Я не согласилась, что так надо. – Она подняла голову и поглядела на Глеба. – Глеб Андреевич, я тебе скажу при ней, потому что за глаза не стану. Она поедет и сгорит. Не в переносном. Она поедет по пяти домам, скажет в сенях правду, и через месяц про неё будет знать не пять домов, а сорок два, и венец в том числе. Она сама себе выписывает то, что ты в июле получил из уезда.
Эльжбета сидела ровно.
– Верно говоришь, – сказала она.
– Тогда не езди.
– А ты бы поехала?
Ольга не ответила сразу.
– Поехала бы, – сказала она.
– Ну и не мешай, – сказала Эльжбета.
***
Они приехали к ней на двор шестнадцатого ноября, и приехали открыто.
Это было первое, что Глеб отметил и что ему не понравилось больше всего: не тайно, не ночью, не с подсылом. Днём, в первом часу, по большаку, через всё займище, мимо четырёхсот человек, живущих в землянках, и все четыреста видели.
Возок был другой – зимний, на полозьях, потому что снег лёг с четырнадцатого.
Приехали трое.
Двое были в городском и незнакомые, а третий не сошёл с возка вовсе и сидел, не двигаясь, и лица его не было видно, потому что он был в глубине.
Двор встал.
Стужин пошёл к воротам, и Фалалей за ним, и Захар побежал с гребня, и Глеб успел сказать одно:
– Не открывать.
– Барин.
– Не открывать, – сказал Глеб. – Пусть говорят через ворота, у нас нынче четыреста человек за оградой и трое из них с младенцами внутри.
Один из приезжих подошёл к воротам, снял шляпу и сказал в щель, вежливо и громко:
– Мы имеем дело до Эльжбеты Яновны Гурской. Просим передать, что дело не до боярина Калитина, а до неё лично, и что мы просим её выйти или принять нас, как ей будет угодно.
Эльжбета вышла на крыльцо.
Она стояла и слушала, и Глеб стоял рядом, и он видел, как у неё пошли пятна по шее – не от страха, а от того, что бывает, когда человек узнаёт то, чего ждал.
– Я выйду, – сказала она.
– Не выходите, – сказал Глеб.
– Калитин, они приехали днём и через всё займище, – сказала Эльжбета. – Ежели бы они приехали меня взять, они бы приехали ночью и не спрашивали. Они приехали предлагать. Мне надо услышать, что они предложат, потому что по цене я узнаю, чего они боятся.
– Я пойду с вами.
– Пойдёте, – сказала она. – Стойте в трёх шагах и молчите. И вот ещё что. – Она поглядела на него. – Я вам в августе поставила третье условие. Помните его?
– Помню, – сказал Глеб. – Держать силой, за волосы, ежели надо.
– Держите наготове, – сказала Эльжбета.
Говорили у ворот, снаружи, при Стужине, при Фалалее и при двух десятках беженцев, стоявших на дороге и не думавших уходить, и Глеб велел их не гнать.
Старший из приезжих говорил недолго и говорил по бумаге, хотя бумагу не читал, а держал в руке.
– Эльжбета Яновна, – сказал он. – Мне поручено передать вам, что дело о долгах вашего покойного отца, стоящее в столичном приказе с осени позапрошлого года, может быть прекращено в течение месяца.
Эльжбета молчала.
– Что дом ваш на Малой Дворянской может быть освобождён от запрещения и возвращён вам в полное распоряжение, – сказал приезжий. – Что тётушке вашей может быть назначено содержание, а ей семьдесят один год и она нынче в Луках. И что вам может быть возвращено то, что вы называете положением, и возвращено оно будет не тихо, а так, чтоб в свете об этом узнали в один вечер.
Он переложил бумагу в другую руку.
– Это первая часть, – сказал он. – Она вся исполнима, и она исполнима скоро, и я вам о том говорю без всяких оговорок.
– Вторая часть, – сказала Эльжбета.
– Вторая часть простая, – сказал приезжий. – От вас требуется одно: не ехать. Вы никуда не едете, ни к Раевским, ни к Стрешневым, ни к прочим. Вы уезжаете в свой дом, живёте в нём и молчите. Вам не надо ни от чего отрекаться, ни в чём свидетельствовать и ни на кого показывать. Вас даже не просят уехать из северных уездов сегодня. Вас просят не ехать.