Он помолчал.
– И третье, – сказал он. – Ежели вы поедете, дело о долгах будет доведено до конца, а конец его известен обоим нам. И это, Эльжбета Яновна, не угроза. Это просто то, что случится само, ежели никто не станет мешать.
Эльжбета стояла у воротного столба, положив на него руку в перчатке.
– Скажите мне одно, – проговорила она. – Кто из моих пяти домов вам сказал?
Приезжий чуть наклонил голову.
– Никто, – сказал он. – Я вам отвечу честно, потому что мне за это не платят: нам сказал не дом. Нам сказал ваш список.
– У меня список в комнате.
– У вас, сударыня, список в голове, – сказал приезжий. – И он у вас четыре года один и тот же, потому что вы четыре года ходите по одним и тем же домам. Нам не надо было ничего узнавать. Нам надо было сесть и подумать, к кому пошли бы вы.
***
Эльжбета отказалась не сразу.
Она стояла и молчала, и молчала долго, дольше, чем стояли бы на её месте, и Глеб в три шага за её спиной делал единственное, что мог: считал.
Дыхание у неё сбилось на «семьдесят один год». Не на доме, не на положении, не на свете – на тётке.
Он шагнул вперёд.
– Эльжбета Яновна.
– Молчите, – сказала она, не оборачиваясь.
– Я не стану молчать, – сказал Глеб. – Вы мне велели держать наготове, и я держу, и вот я вам говорю вслух и при людях: они у вас нашли одно живое место и давят ровно на него. Тётка семидесяти одного года в Луках. Всё прочее – обёртка.
– Я знаю.
– Знаете и стоите.
– Я стою и считаю, сколько она проживёт при содержании и сколько без, – сказала Эльжбета. – Дайте мне досчитать, Калитин. Я скоро.
Она досчитала.
Она повернулась к приезжему, и лицо у неё было в этот момент такое, каким его помнили в столице четыре года: живое, весёлое и злое.
– Передайте, – сказала она, – что я поеду.
Приезжий не переменился.
– Сударыня, я обязан спросить вторично.
– Спрашивайте.
– Вы понимаете, что вы теряете?
– Понимаю лучше вас, – сказала Эльжбета. – Вы мне перечислили: дело, дом, содержание тётке и положение. Вы забыли одно, и я вам его назову сама, чтоб вы после не думали, что я не считала. Вы забыли имя.
– Имя вам никто не отнимает.
– Отнимете, – сказала Эльжбета. – Не вы, конечно. Оно отнимется само, ежели никто не станет мешать.
Она сняла перчатку, повертела её и надела снова.
– Я, сударь, четыре года всё, что делала, делала за себя, – сказала она. – Меня за это не любили и правильно не любили. И я нынче стою у чужих ворот, в чужом сарафане, и делаю первый раз в жизни то, что не за себя, и мне от этого не благородно, а тошно, потому что я вижу цену и цена мне не по средствам. – Она подняла глаза. – А поеду. И вы это своим передайте теми же словами, какими я сказала, ежели у вас память есть.
– Память есть, – сказал приезжий.
Он поклонился, надел шляпу и пошёл к возку.
На третьем шаге он остановился и обернулся.
– Эльжбета Яновна, – сказал он. – Я вам одно скажу от себя, и вы не сочтите за грубость. Мне велено было не грозить, и я не грозил. А только я двадцать лет вожу такие поручения и вам скажу: те, кто отказывался при мне, все отказывались красиво. Вы первая, кто сказал «тошно».
– И что?
– И то, что красивые после соглашались, – сказал приезжий. – А вы, поди, нет.
Он влез в возок.
Возок стоял ещё с полминуты, и в эти полминуты тот, кто сидел в глубине, не двинулся и не сказал ничего, и когда полозья пошли, никто на дворе не выдохнул.
***
Гербовая бумага пришла двадцать первого.
Она пришла не Эльжбете и не на двор. Она пришла в Луки, в дом сестры её тётки, и оттуда её привезла нанятая девка, шестнадцати лет, ехавшая четверо суток и всю дорогу боявшаяся потерять пакет, и она отдала его Глебу, потому что Эльжбету не знала в лицо.
Читала Ольга, потому что у Эльжбеты в тот час дрожали руки, и она сама об этом сказала.
– «Правление губернское, – читала Ольга, – по представлению столичного приказа и по имеющимся сведениям, определило: род Гурских, за неимением наследников мужеского пола и по прекращении означенного рода в лице последней представительницы, признать пресёкшимся. Имущество, состоящее в доме по Малой Дворянской и в двух пустошах, отписать в казну с последующей передачей по принадлежности. Тётке умершего, Гурской Ядвиге Яновне, семидесяти одного года, назначить из казны призрение по вдовьему уставу».
Ольга остановилась.
– Дальше, – сказала Эльжбета.
– Дальше приписка мелким почерком, – сказала Ольга. – «О внесении означенного рода в поминовение по обычаю уведомить обитель по месту приписки».
В горнице стало тихо.
Аглая у печи перекрестилась левой рукой.
– Оленька, – сказала она. – Прочти ещё раз последнее.
– «В лице последней представительницы», – прочла Ольга.
– Она живая стоит, – сказала Аглая.
– Она живая стоит, – сказала Ольга.
Эльжбета взяла бумагу и держала её в руках, и Глеб глядел не на бумагу, а на её пальцы, и пальцы были спокойные.
– Хорошо, – сказала Эльжбета.
– Что тут хорошего? – сказал Захар от двери.
– То, что я нынче то же самое, что он, – сказала Эльжбета и кивнула на Глеба. – Только у него на это ушёл целый род, вся жизнь и убитые отец с матерью, а у меня одна поездка и пять дней.
Она положила лист на стол.
– Калитин, – сказала она. – Мне надо сесть, и мне надо, чтоб мне никто ничего не говорил. Особенно доброго. Ежели кто скажет доброе, я закричу.
– Никто не скажет, – сказал Глеб. – Марфа!
– Тут я.
– Ничего доброго, – сказал Глеб. – Только щи.
Марфа принесла щи.
Эльжбета съела всё и после этого сидела ещё час, глядя в стол, и Ольга сидела с ней и молчала, и они не сказали друг другу ни слова, и в этом было больше, чем в разговоре.
Вечером Глеб позвал Артёма.
– Пиши в свод восьмым разделом, – сказал он. – Гурская Эльжбета Яновна, двадцати лет, жива, здорова, находится при мне, и вот бумага, где она объявлена последней представительницей пресёкшегося рода, число двадцать первое ноября. И приписка: обитель по месту приписки уведомлена о внесении её рода в поминовение.
– Барин, – сказал Артём. – Это ж выходит второй такой.
– Это выходит второй такой, – сказал Глеб. – И это, Артём, стоит дороже всего, что мы собрали. Один живой покойник – это может быть описка. Двое живых покойников в одном дому – это уже способ.
***
Съезда двадцать девятого ноября не отменили.
Его попробовали не дать.
Пробовали умно и в две руки, и Глеб после, разбирая по донесениям, признал, что сделано было по-хозяйски: сперва предводитель дворянства северных уездов получил из губернии отношение о том, что съезд, назначенный на двадцать девятое, надлежит перенести на весну, ибо по нынешнему состоянию дорог явка не будет достаточной. А после по дорогам стали снимать едущих.
Снимали не разбоем.
Снимали как снимают на законном основании: у моста через Ситку стояла застава, и у заставы стоял приказный с бумагой, и всякого проезжающего досматривали на предмет провоза беглых людей из уездов, поражённых прорывами, и досмотр занимал от четырёх часов до суток.
Первый раз Глебу об этом сказал Фалалей, вернувшийся с гати.
– На Ситке стоят, боярин, – сказал он. – Восемь конных и приказный. Стоят с двадцать третьего.
– Чьи?
– Приказный казённый, а конные не казённые, – сказал Фалалей. – Конные при них в мирском и на своих лошадях, и лошади хорошие, и седла с гербом, только герб замотан тряпицей.
– Чей герб?
– Не разглядел, – сказал Фалалей. – А тряпицу мотать умеют у мятлевских, у них так на всех обозах.
Через Ситку идёт единственная зимняя дорога с северо-востока, и по ней шли на съезд четыре дома из девятнадцати.
Двадцать пятого через Ситку прошли воронцовские.
Прошли они через сутки досмотра и с потерянными на заставе двумя возами, и в тот же вечер воронцовский управляющий послал на заставу своих людей с требованием вернуть возы, и на заставе его людям сказали, что возы описаны.