Двадцать шестого воронцовские пришли на Ситку числом.
Их было двадцать два человека, и они пришли не биться, а стоять при дороге и не давать досматривать.
Стояли до полудня.
В полдень на заставу пришли мятлевские, числом тридцать, и герба на них уже не было вовсе, и они спешились и пошли в лоб, и приказный ушёл с моста и стоял в стороне, потому что ему было велено стоять с бумагой, а не биться.
Дрались двадцать минут.
Всё, что Глеб знал об этой войне, он узнал не из донесений.
Он узнал это в первом часу ночи, когда на двор пришли восемь подвод, и на подводах лежало девятнадцать человек, и это были и те, и другие, потому что раненых на дороге забрали вместе, не разбирая, и повезли туда, где на сто вёрст был лекарь.
Стужин встретил их у ворот.
– Барин, – сказал он, вернувшись. – Там ихние и наши в одной подводе.
– У меня нет наших, – сказал Глеб. – Заносите в подклет по одному. Кузьма, свет. Таисья, полотно. Аглая, ко мне. Марфа, кипяток и всё, что есть чистого.
– А порядок? – сказал Стужин.
– Порядок такой, – сказал Глеб. – Я гляжу всех подряд, как лежат, и ставлю метку: кто ждёт, кто первый, кто уже нет. По домам не спрашивать. Ежели кто на дворе спросит раненого, чей он, я того человека выгоню со двора в ночь, будь он мне хоть родня.
Он работал до девятого часу утра.
Из девятнадцати умерло четверо: трое до подклета, один под рукой.
Двое мятлевских и двое воронцовских.
Он выходил на крыльцо трижды и трижды садился, и на третий раз Ванька принёс ему кружку и стоял рядом, покуда он не выпил.
– Барин, – сказал Ванька. – Восемнадцатый час.
– Знаю.
– Я не про то, – сказал Ванька. – Я про то, что вы четвёртому не сказали.
Глеб поднял голову.
– Чего не сказал?
– Что он помрёт, – сказал Ванька. – Вы всем говорите. Тятьке сказали, и мужику без ноги сказали. А этому не сказали.
Глеб посидел.
– Он не спрашивал, – сказал он.
– Он глядел, – сказал Ванька.
Глеб отдал ему кружку, встал и пошёл обратно в подклет, где на столе лежал последний из четырёх и был ещё в разуме, и сказал ему то, что говорил всегда, и просидел с ним двадцать минут, и мятлевский холоп двадцати четырёх лет, из-под Кириллова, умер, держа его за руку и договорив до конца про какую-то Дашу.
***
Хлеб кончился первого декабря.
Захар пришёл в горницу с доской, и на доске у него не было ничего написано.
– Барин, – сказал он. – Я тебе с зимы считаю и ни разу не врал. И нынче я тебе скажу: нету.
– Совсем нету?
– На двор на четыре дня, – сказал Захар. – На выгон – ни на день. Четыреста человек, барин. Из обители придёт после Николы, из Кириллова не придёт вовсе, у них сами беженцы. Ржи нет, гороху нет, крупы полтора куля.
Глеб сидел и молчал.
– И вот что, – сказал Захар.
Он положил доску на стол и полез за пазуху и вынул тряпицу, свёрнутую вчетверо, и стал её разворачивать, и разворачивал долго, потому что она была завязана.
Внутри были деньги.
– Тут сто двенадцать рублей, – сказал Захар. – Я их складываю четвёртый год. Я тебе про них не говорил, потому что это моё.
– Захар.
– Ты помолчи, барин, – сказал Захар. – Я скажу и уйду, потому что у меня овёс не считан. Я их складывал на дом. Я хотел избу в Никольском и бабу, у меня уж и баба намечена, третий год. – Он положил тряпицу на стол и придавил ладонью. – А нынче я поглядел на выгон и посчитал. На сто двенадцать рублей по нынешней цене в Кириллове берут ржи двадцать восемь четвертей. Это выгону на девять дней, ежели по два фунта. Девять дней, барин. За избу и за бабу.
Он убрал руку.
– Возьми, – сказал он. – И вели вписать в книгу, что взял у меня в долг, а не в подарок. Я не святой, я хочу обратно.
Глеб взял тряпицу и подержал в руке.
– Ольга Никитична, – сказал он не оборачиваясь. – Впиши: взято у Захара Ильина в долг сто двенадцать рублей на хлеб для выгона, первого декабря, при свидетелях. И вексель ему выпиши, как Эльжбете Яновне.
– Впишу, – сказала Ольга.
– Барин, – сказал Захар. – А ежели ты помрёшь?
– Тогда с тебя долг снимут те, кто останется, – сказал Глеб. – Оттого и вписываем при свидетелях.
Захар подумал.
– Годится, – сказал он и пошёл считать овёс.
Кузьма уехал на съезд четвёртого декабря, потому что съезд перенесли на восьмое и всё-таки не отменили.
Он уехал сам, и это он придумал сам, и Глеб его не посылал.
– Барин, – сказал он накануне. – Ты не серчай, а я поеду.
– Тебе там что делать?
– Стоять, – сказал Кузьма. – Ты меня послушай, я коротко. Ты им пошлёшь бумагу в семи разделах, и её станет читать управляющий. А я приеду, встану в дверях и покажу вот это.
Он поднял пустой рукав.
– Мне её отняли не они, – сказал он. – Мне её отнял ты, потому что она была уже не рука. А я скажу другое: я скажу, отчего меня побили и кто по мне ездил в феврале, и что я ехал в столицу к барыне Зориной с вестью и что меня за это ловили. Меня, барин, слушать станут не за то, что я умный. За то, что я однорукий и что я нижний. Господам про такое любопытно, а после стыдно.
– Тебя там могут взять.
– Могут, – сказал Кузьма. – Так я и не один поеду. Со мной попросился никольский поп.
Он помолчал.
– И вот ещё что, барин, – сказал он. – Ты нас всех держишь при себе с апреля и всё делаешь сам. Я к тебе не в укор, я тебе за руку по сей день должен. Только ты один раз отпусти кого-нибудь сделать не по твоему приказу, а по своей воле. Оно тебе после в другом месте зачтётся.
Глеб посмотрел на него.
– Езжай, – сказал он. – И возьми у Ольги Никитичны список пяти домов и выучи наизусть, потому что бумагу у тебя отнимут, а память нет.
***
О Лыскове узнали шестого декабря, и узнали от Свиридова.
Свиридов ехал обратно в столицу подавать своё донесение, и он снова не заехал, а остановился на дворе, потому что у него была своя надобность: он хотел ещё раз сосчитать Глеба и вписать вторую цифру рядом с первой.
Он сосчитал и вписал и после этого сел и сказал:
– Молодой человек. У меня для вас есть скверное.
– Говорите.
– Вахрамей Осипович Лысков, столоначальник казённой экспедиции губернского правления, найден мёртвым в своей квартире двадцать девятого ноября, – сказал Свиридов. – Удавился на шнуре от занавеси. Освидетельствовал не я, освидетельствовал губернский врач, я читал акт: удавление, следов борьбы нет, записки нет. Написано «по слабости нервов». Ему было пятьдесят восемь лет, он был вдов и держал канареек.
Глеб сидел неподвижно.
– Двадцать девятого, – сказал он.
– Двадцать девятого.
– А что он сделал двадцать восьмого?
Свиридов поглядел на него с уважением.
– Вы быстро соображаете, – сказал он. – Двадцать восьмого он внёс в реестр входящих запись за нумером о принятых бумагах в трёх пудах и, согласно уставу, отправил уведомление по инстанции – в столицу, в свою главную экспедицию, и второе – в губернское присутствие. Оба уведомления зарегистрированы. Я это узнал не в правлении, я это узнал в трактире напротив правления, за час, за два рубля и без всякого труда, потому что там об этом говорят все.
– Он отправил, – сказал Глеб.
– Он отправил, – сказал Свиридов. – И, я полагаю, он сделал единственную вещь, которую умел делать за двадцать два года: он оформил бумагу по правилу. Ему не велели ни принимать, ни отправлять, ни прятать. У него не было начальника. И он поступил по уставу, потому что человек, у которого отняли начальника, держится за устав, как за поручень.
Он взял свой стакан.
– А наутро он удавился, – сказал Свиридов. – По слабости нервов.
– Комната?
– Третья комната казённой экспедиции была отперта тридцатого утром по требованию приезжего чиновника, предъявившего надлежащее полномочие, – сказал Свиридов. – Бумаги в трёх пудах изъяты и вывезены. Расписка в изъятии выдана и подшита. Всё по форме, батюшка. У них всё всегда по форме.