Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– Готов, святой брат. Хоть сейчас, мне скрывать нечего.

И, не давая ловчему перейти к делу, сразу прибавил:

– Об одном только прошу.

– О чём же?

– Не здесь и не наспех.

– Отчего?

– Оттого, что если вы прочтёте меня тут, в гостинице, накоротке, и скажете «чист» – кто этому поверит? – Глеб говорил ровно и уважительно. – Город решит, что я вас купил или обманул. Поклёп не снимется. Он окрепнет.

Викентий смотрел на него молча.

– Проведите чтение по правилам Ордена. Открыто. При свидетелях. В храме или где положено, при городском голове, при тех, кто слышал поклёп. Чтобы все видели: Орден проверил Калитина честно, и Калитин чист.

– Вы просите строже, чем я собирался.

– Я за тем и пришёл, святой брат. Не чтобы вы меня проверили, а чтобы имя моё очистилось при всех. Сделайте по правилам. Прошу как о милости.

И опять старуха оказалась права. Просьба провести чтение открыто и при свидетелях звучала как просьба того, кому нечего скрывать. Отказать в ней было трудно: вышло бы, что Орден боится честной проверки.

А «по правилам и при свидетелях» означало – не сейчас. Известить голову. Собрать людей. Подготовить обряд. Дни.

Брат Викентий смотрел на него долго, и Глеб видел, как в старом ловчем борются две вещи: привычка читать сразу, не откладывая, – и невольное уважение к мальчишке, который не прячется, а требует проверить себя как можно строже.

Виновные так не просят.

– Хорошо, Глеб Андреевич, – сказал наконец Викентий; в голосе впервые потеплело. – Будь по-вашему. Проведём по правилам. Открыто, при свидетелях, через три дня: мне надо известить городского голову и подготовить обряд.

– Благодарю за справедливость.

– Не благодарите. – Ловчий помолчал. – Должен сказать, за двадцать лет ловли я редко встречал, чтобы подозреваемый сам требовал публичной проверки. Либо вы и впрямь чисты, либо вы самый дерзкий из всех, кого я ловил.

– А третьего не бывает?

– Не бывает, – сказал брат Викентий. – Через три дня узнаем, что из двух.

***

Глеб вышел на слякотную улицу и только там позволил себе выдохнуть. Спина под отцовским кафтаном была мокрая. Он прошёл по самому краю.

Один неверный поворот, одно лишнее слово – и ловчий взял бы его за руку прямо там. Но он выиграл главное. Время. Три дня. Аглая просила дни – он добыл три.

И понял окончательно ещё одно: за доносом стоит рыба в тени. Викентий сам почти подтвердил – донос уверенный и подробный, от того, кто знал наверняка.

А знать наверняка мог только тот, кто всю эту охоту и завёл. Ловко, признал Глеб, шагая домой. Очень ловко. Чужими руками, чисто, не пачкаясь. Спрятался бы – взяли как виновного.

Показал бы дар – сожгли. Он остановился на углу и оглянулся на «Северную звезду». И поймал мысль, которую решил приберечь. Ловчего используют втёмную, а он человек чести и сам это подозревает.

Из такого врага, если дожить, можно однажды сделать не врага. Если дожить. Глеб ускорил шаг. Часы пошли.

***

– Закрыться от чтения – это как задержать дыхание, мальчик. Только дышишь ты Силой, а задержать надо то, чем и не дышат вовсе.

Так Аглая начала на первое из трёх утр.

Глеб приходил к ней затемно, окольно, проверившись трижды. Слежку с него не сняли, и весь фокус был в том, чтобы отрываться чисто и не вызывая подозрений: узнай Викентий, что подозреваемый эти дни бегает к бывшей сестре Ордена, никакая складная речь уже не спасёт.

Старуха на жалость слов не тратила. Она усадила его посреди тесной комнаты, сама села напротив с серебряной иглой и приступила.

– Печатник читает так. Касается тебя – рукой, иглой, чем придётся, – и пускает в тебя свою Силу. Тонкой ниточкой.

– И что ниточка?

– Ползёт к твоему Зерну, к твоей Печати, ощупывает рисунок и ворочается к нему с ответом: вот, мол, что у мальчишки внутри.

– А у меня внутри огонь поверх Глотающей.

– Огонь он увидит сразу, это пустяк. А под огнём, в глубине, лежит Перенятие. И ниточка его нащупает, если ты пустишь её до дна.

– Значит, не пустить. Остановить на огне.

– Складно говоришь, да трудно делаешь. – Аглая невесело усмехнулась перекошенным ртом. – Силой ты её не остановишь, он тебя стократ сильнее.

– Тогда как?

– Обмануть. Дать ей то, что она ищет, на верхнем слое. А глубину закрыть так, чтоб она решила: дальше пусто, дно.

– У этого есть название?

– Есть. Ложное Дно. – Старуха протянула иглу. – Это и было искусство сестёр-укрывательниц, какое в Ордене знали единицы и какое мне жизнь спасло. Бери.

Глеб взял. Холодное серебро легло в ладонь.

– Игла орденская, она Силу проводит, как Печатник проводит. Я буду тебя читать – не по-настоящему, я давно не та, а довольно, чтоб ты почуял, как оно. А ты будешь ставить дно.

– Больно будет?

– Неприятно. Чужая Сила в тебе – всегда неприятно.

То, что было дальше, Глеб запомнил как одно из самых выматывающих испытаний обеих своих жизней.

Аглая касалась его иглой – то груди, то запястья, то лба – и пускала внутрь тонкую струйку. Струйка ползла к Зерну, находила огонь и тянулась глубже. А Глеб должен был её перехватить. Не остановить – обмануть. Подсунуть огонь как самый нижний слой, как дно, а под огнём поставить гладкое, ровное, неотличимое от настоящего дна Зерна.

Первые десятки раз он проваливал.

– Чую Глотающую, – морщилась старуха, отдёргивая иглу. – Ты мёртв, мальчик. Сожгли бы.

– Ещё.

– Ещё.

Голова раскалывалась. В груди ныло. Огневой жилец метался при каждом вторжении и лез наружу – он тоже не любил, когда в него лезут.

Но Глеб умел учиться тяжёлому. Он ставил шов, который не давался месяцами, пока рука не запоминала сама. Он не сдавался перед навыком, который не идёт: он его долбил, разбирая на части, покуда тело не поймёт. И к концу первого утра он поймал ощущение. Похоже было на то, как зажимают рану: не насмерть, а ровно настолько, чтоб не текло.

Он научился в миг вторжения выдвигать огонь навстречу ниточке, как щит, а под огнём смыкать что-то вроде заслонки. Даже не стену. Обман стены.

– Теплее, – проворчала Аглая. – На миг закрыл. На один удар сердца.

– Мало?

– Печатник за этот миг ничего не успеет, коли миг придётся в нужное время. Только чтение – не миг. Оно долгое. Он будет водить ниточкой, проверять, давить. И ты должен держать всё это время, не дрогнув.

– А дрогну?

– А дрогнешь на секунду – он нырнёт в щель и увидит настоящее дно. – Она подняла иглу. – Дальше. И себя не жалей. Жалеть будешь на костре.

Второе утро было хуже первого. Аглая давила сильнее и водила дольше. Нарочно сбивала: то отвлекала словом, то делала вид, что кончила, и тут же вторгалась опять, проверяя, не опустил ли он заслонку раньше срока.

Глеб держал. Срывался. Ставил заново. Держал. К полудню его шатало, в глазах темнело, а огневой жилец орал в груди не умолкая, мешался и подсовывал свою панику как его собственную.

И тут Глеб вспомнил последний совет старухи. С жильцами не воевать. Договариваться. В передышке, когда Аглая дала ему воды, он закрыл глаза и обратился к жильцу не как к помехе. Мысленно, почти без слов.

«Тихо.

Я знаю, тебе страшно, когда в нас лезут. Мне тоже. Но если не закроемся – сожгут обоих. Тебя вместе со мной. Так что помоги. Это и твоя шкура». И – почудилось или нет – голос притих.

А когда старуха возобновила, огонь лёг под ниточку ровнее и послушнее, будто жилец перестал метаться и начал прятать глубину вместе с ним. Аглая отдёрнула иглу.

– Что ты сделал?

– А что?

– Дно встало крепче. И огонь ровный, не дёргается. – Она сузила глаз. – Ты что, с жильцом своим поладил?

– Договорился. Ты же велела.

Старуха смотрела на него долго, и в перекошенном лице было что-то новое.

– Велела, да не думала, что выйдет так скоро. Носители Глотающей годами с жильцами воюют и проигрывают. А ты за два дня одного приручил.

– Значит, повезло.

1391
{"b":"982732","o":1}