– Готов, святой брат. Хоть сейчас, мне скрывать нечего.
И, не давая ловчему перейти к делу, сразу прибавил:
– Об одном только прошу.
– О чём же?
– Не здесь и не наспех.
– Отчего?
– Оттого, что если вы прочтёте меня тут, в гостинице, накоротке, и скажете «чист» – кто этому поверит? – Глеб говорил ровно и уважительно. – Город решит, что я вас купил или обманул. Поклёп не снимется. Он окрепнет.
Викентий смотрел на него молча.
– Проведите чтение по правилам Ордена. Открыто. При свидетелях. В храме или где положено, при городском голове, при тех, кто слышал поклёп. Чтобы все видели: Орден проверил Калитина честно, и Калитин чист.
– Вы просите строже, чем я собирался.
– Я за тем и пришёл, святой брат. Не чтобы вы меня проверили, а чтобы имя моё очистилось при всех. Сделайте по правилам. Прошу как о милости.
И опять старуха оказалась права. Просьба провести чтение открыто и при свидетелях звучала как просьба того, кому нечего скрывать. Отказать в ней было трудно: вышло бы, что Орден боится честной проверки.
А «по правилам и при свидетелях» означало – не сейчас. Известить голову. Собрать людей. Подготовить обряд. Дни.
Брат Викентий смотрел на него долго, и Глеб видел, как в старом ловчем борются две вещи: привычка читать сразу, не откладывая, – и невольное уважение к мальчишке, который не прячется, а требует проверить себя как можно строже.
Виновные так не просят.
– Хорошо, Глеб Андреевич, – сказал наконец Викентий; в голосе впервые потеплело. – Будь по-вашему. Проведём по правилам. Открыто, при свидетелях, через три дня: мне надо известить городского голову и подготовить обряд.
– Благодарю за справедливость.
– Не благодарите. – Ловчий помолчал. – Должен сказать, за двадцать лет ловли я редко встречал, чтобы подозреваемый сам требовал публичной проверки. Либо вы и впрямь чисты, либо вы самый дерзкий из всех, кого я ловил.
– А третьего не бывает?
– Не бывает, – сказал брат Викентий. – Через три дня узнаем, что из двух.
***
Глеб вышел на слякотную улицу и только там позволил себе выдохнуть. Спина под отцовским кафтаном была мокрая. Он прошёл по самому краю.
Один неверный поворот, одно лишнее слово – и ловчий взял бы его за руку прямо там. Но он выиграл главное. Время. Три дня. Аглая просила дни – он добыл три.
И понял окончательно ещё одно: за доносом стоит рыба в тени. Викентий сам почти подтвердил – донос уверенный и подробный, от того, кто знал наверняка.
А знать наверняка мог только тот, кто всю эту охоту и завёл. Ловко, признал Глеб, шагая домой. Очень ловко. Чужими руками, чисто, не пачкаясь. Спрятался бы – взяли как виновного.
Показал бы дар – сожгли. Он остановился на углу и оглянулся на «Северную звезду». И поймал мысль, которую решил приберечь. Ловчего используют втёмную, а он человек чести и сам это подозревает.
Из такого врага, если дожить, можно однажды сделать не врага. Если дожить. Глеб ускорил шаг. Часы пошли.
***
– Закрыться от чтения – это как задержать дыхание, мальчик. Только дышишь ты Силой, а задержать надо то, чем и не дышат вовсе.
Так Аглая начала на первое из трёх утр.
Глеб приходил к ней затемно, окольно, проверившись трижды. Слежку с него не сняли, и весь фокус был в том, чтобы отрываться чисто и не вызывая подозрений: узнай Викентий, что подозреваемый эти дни бегает к бывшей сестре Ордена, никакая складная речь уже не спасёт.
Старуха на жалость слов не тратила. Она усадила его посреди тесной комнаты, сама села напротив с серебряной иглой и приступила.
– Печатник читает так. Касается тебя – рукой, иглой, чем придётся, – и пускает в тебя свою Силу. Тонкой ниточкой.
– И что ниточка?
– Ползёт к твоему Зерну, к твоей Печати, ощупывает рисунок и ворочается к нему с ответом: вот, мол, что у мальчишки внутри.
– А у меня внутри огонь поверх Глотающей.
– Огонь он увидит сразу, это пустяк. А под огнём, в глубине, лежит Перенятие. И ниточка его нащупает, если ты пустишь её до дна.
– Значит, не пустить. Остановить на огне.
– Складно говоришь, да трудно делаешь. – Аглая невесело усмехнулась перекошенным ртом. – Силой ты её не остановишь, он тебя стократ сильнее.
– Тогда как?
– Обмануть. Дать ей то, что она ищет, на верхнем слое. А глубину закрыть так, чтоб она решила: дальше пусто, дно.
– У этого есть название?
– Есть. Ложное Дно. – Старуха протянула иглу. – Это и было искусство сестёр-укрывательниц, какое в Ордене знали единицы и какое мне жизнь спасло. Бери.
Глеб взял. Холодное серебро легло в ладонь.
– Игла орденская, она Силу проводит, как Печатник проводит. Я буду тебя читать – не по-настоящему, я давно не та, а довольно, чтоб ты почуял, как оно. А ты будешь ставить дно.
– Больно будет?
– Неприятно. Чужая Сила в тебе – всегда неприятно.
То, что было дальше, Глеб запомнил как одно из самых выматывающих испытаний обеих своих жизней.
Аглая касалась его иглой – то груди, то запястья, то лба – и пускала внутрь тонкую струйку. Струйка ползла к Зерну, находила огонь и тянулась глубже. А Глеб должен был её перехватить. Не остановить – обмануть. Подсунуть огонь как самый нижний слой, как дно, а под огнём поставить гладкое, ровное, неотличимое от настоящего дна Зерна.
Первые десятки раз он проваливал.
– Чую Глотающую, – морщилась старуха, отдёргивая иглу. – Ты мёртв, мальчик. Сожгли бы.
– Ещё.
– Ещё.
Голова раскалывалась. В груди ныло. Огневой жилец метался при каждом вторжении и лез наружу – он тоже не любил, когда в него лезут.
Но Глеб умел учиться тяжёлому. Он ставил шов, который не давался месяцами, пока рука не запоминала сама. Он не сдавался перед навыком, который не идёт: он его долбил, разбирая на части, покуда тело не поймёт. И к концу первого утра он поймал ощущение. Похоже было на то, как зажимают рану: не насмерть, а ровно настолько, чтоб не текло.
Он научился в миг вторжения выдвигать огонь навстречу ниточке, как щит, а под огнём смыкать что-то вроде заслонки. Даже не стену. Обман стены.
– Теплее, – проворчала Аглая. – На миг закрыл. На один удар сердца.
– Мало?
– Печатник за этот миг ничего не успеет, коли миг придётся в нужное время. Только чтение – не миг. Оно долгое. Он будет водить ниточкой, проверять, давить. И ты должен держать всё это время, не дрогнув.
– А дрогну?
– А дрогнешь на секунду – он нырнёт в щель и увидит настоящее дно. – Она подняла иглу. – Дальше. И себя не жалей. Жалеть будешь на костре.
Второе утро было хуже первого. Аглая давила сильнее и водила дольше. Нарочно сбивала: то отвлекала словом, то делала вид, что кончила, и тут же вторгалась опять, проверяя, не опустил ли он заслонку раньше срока.
Глеб держал. Срывался. Ставил заново. Держал. К полудню его шатало, в глазах темнело, а огневой жилец орал в груди не умолкая, мешался и подсовывал свою панику как его собственную.
И тут Глеб вспомнил последний совет старухи. С жильцами не воевать. Договариваться. В передышке, когда Аглая дала ему воды, он закрыл глаза и обратился к жильцу не как к помехе. Мысленно, почти без слов.
«Тихо.
Я знаю, тебе страшно, когда в нас лезут. Мне тоже. Но если не закроемся – сожгут обоих. Тебя вместе со мной. Так что помоги. Это и твоя шкура». И – почудилось или нет – голос притих.
А когда старуха возобновила, огонь лёг под ниточку ровнее и послушнее, будто жилец перестал метаться и начал прятать глубину вместе с ним. Аглая отдёрнула иглу.
– Что ты сделал?
– А что?
– Дно встало крепче. И огонь ровный, не дёргается. – Она сузила глаз. – Ты что, с жильцом своим поладил?
– Договорился. Ты же велела.
Старуха смотрела на него долго, и в перекошенном лице было что-то новое.
– Велела, да не думала, что выйдет так скоро. Носители Глотающей годами с жильцами воюют и проигрывают. А ты за два дня одного приручил.
– Значит, повезло.