Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Утром он оделся в лучшее, что нашлось, – в починенный Прохором отцовский кафтан с серебряной застёжкой-ключом. Поношенный, зато боярский. В зеркале стоял Калитин, просителем не выглядевший.

– Я с вами, – сказал Демьян от двери.

– Останешься.

– Барин.

– Останешься, – повторил Глеб. – Человек, которому нечего прятать, ходит один. А с охраной ходят те, кто боится, что его возьмут.

***

Северная звезда встретила теплом, коврами и косыми взглядами прислуги, узнавшей нищего боярича.

Глеб поднялся к покоям, поправил кафтан и постучал.

– Войдите, – отозвался негромкий ровный голос.

Покои оказались скромны для лучшей гостиницы.

Стол, два кресла, лежанка, на стене серебряная игла в круге. А у окна, с книгой на коленях, сидел человек в сером. Без плаща и шляпы он был не такой, каким Глеб его представлял. Немолодой, сухощавый, седой, коротко стриженный, с усталым умным лицом. Лицо скорее учёного, чем ловчего. Только глаза – светлые, спокойные, очень внимательные – выдавали того, кто привык смотреть в людей и видеть больше, чем ему показывают.

Над плечами дрожало плотное ровное марево. И голодный орган в груди у Глеба опять поджался и притих.

– Калитин, – сказал брат Викентий, не вставая. Это был не вопрос. Он отложил книгу. – Глеб Андреевич. Последний в роду.

– Он самый.

– Я ждал, что вы придёте. – Ловчий разглядывал его. – Признаться, думал – будете прятаться. Прячутся все. А вы пришли сами. Это любопытно.

Вот оно. Старуха угадала: он уже сбит с привычного. Глеб не дал паузе затянуться.

– Пришёл, святой брат. Потому что по городу про меня брешут, и брехня, как я понимаю, дошла до вас.

– Что именно брешут?

– Будто я Силу из людей высасываю. Колдун, нечестивец. – Глеб выдержал внимательный взгляд. – Я устал от поклёпа. И решил, что лучше прийти к Ордену самому, чем ждать, когда за мной придут по навету.

– Смело.

– Расчётливо. Род мой Силе служил честно поколениями, и я не позволю марать его имя слухом. Помогите очистить, святой брат. На то Орден и поставлен – отделять правду от наговора. Или я ошибаюсь?

Брат Викентий молчал долго. Глеб чувствовал на себе этот взгляд – спокойный, ощупывающий. Ещё не чтение. Но что-то близкое: оценка, взвешивание.

– Складно говорите, Глеб Андреевич. Для восемнадцати даже слишком складно. В этом возрасте обычно либо дерзят, либо в ноги падают. А вы рассуждаете. Откуда такая ровность в юной голове?

Опасный вопрос. Глеб его ждал.

– Оттуда, что я в шесть лет похоронил отца с матерью, а за последний год потерял почти всё, был отчислен за бездарность и едва не лишился дома за долги.

– И?

– И после такого человек либо ломается, либо взрослеет раньше срока. Я выбрал второе. – Он помолчал. – Выдержка от привычки терять и держаться, святой брат.

Что-то дрогнуло в светлых глазах. До доверия ещё далеко; в подозрении лишь появилась первая трещинка. Это была правда, и опытный ловчий чуял её без всякой Печати.

– Отчислены за бездарность, – медленно проговорил Викентий. – И при этом слух, что высасываете чужую Силу. Не чувствуете несоответствия?

– Чувствую.

– Бездарь – и вдруг колдун, крадущий дар. Либо одно, либо другое. Как же так?

Глеб усмехнулся криво и горько, без тени веселья.

– А вот так, святой брат. Бездарь я. Зерно у меня Пыль, любой ваш послушник прочтёт и подтвердит. Три года в Академии меня этим кололи и синяки за это ставили. – Он тронул бровь, где ещё виднелся след. – А слух пошёл вот с чего.

– Слушаю.

– Неделю назад ко мне в дом ломились люди ростовщика Зунделевича, выбивать долг. Был среди них одарённый, огневик. Дошло до драки. Мой десятник, старый солдат, отбил их палашом да кулаками.

– А огневик?

– А огневик в свалке Силу растерял. Оплошал, перегорел. – Глеб пожал плечом. – С малыми рангами в горячке такое бывает, я слыхал. И сбежал, опозоренный. А чтоб срам прикрыть, наплёл после, будто это я, бездарь Калитин, у него Силу высосал колдовством. Вот и весь сказ. Трус соврал, а город подхватил.

Это была ложь. Только ложь, сшитая из правды так плотно, что и опытному глазу не сразу видно шов. Драка была. Огневик был. Силу он потерял. Сбежал. И соврать мог. Всё сходилось, всё проверялось – и ничто не вело к запретной Печати.

– Огневик этот, – сказал Викентий. – Где он теперь? Я хотел бы с ним побеседовать.

– Не знаю, святой брат.

И это была чистая правда: Глеб и впрямь не знал, куда делся щёголь.

– Сбежал и сбежал. Зунделевич, поди, знает, он его и нанимал. Спросите ростовщика.

– Спрошу.

– Только он вам вряд ли поможет. – Глеб чуть качнул головой. – У нас с ним вышла размолвка из-за долга, и расстались мы не друзьями. Он на меня зол и, боюсь, наплетёт с три короба, лишь бы насолить. Не всякому его слову верьте.

Ловчий чуть прищурился. Глеб видел, как тот занёс это в свою цепкую память, – и знал, что подрезал Зунделевича заранее. Теперь всё, что скажет ростовщик, будет выглядеть местью обиженного, а не свидетельством.

Брат Викентий поднялся, подошёл к окну и постоял, глядя на слякотную улицу. Потом обернулся.

– Я скажу вам прямо, Глеб Андреевич, раз уж вы пришли прямо.

– Скажите.

– Я приехал в ваш город не по слуху. Я приехал по доносу.

Глеб не шевельнулся.

– Кто-то сообщил Ордену уверенно и подробно, что в вас пробудилась Сила запретного рода. Не огонь и не лёд. Та, что отнимает чужой дар.

– У неё есть имя?

– Глотающая, – сказал Викентий, не отрывая глаз от его лица. – Это тягчайшее. За такое не журят. За такое жгут без суда. И если донос правдив, вас не спасут ни складная речь, ни древность рода.

Глеб выдержал. Не дрогнул, не побледнел, не отвёл глаз. Он смотрел на ловчего так, как смотрит невиновный, услыхавший чудовищное: с оторопью, гневом и обидой пополам.

– Глотающая Печать, – повторил он медленно, будто впервые слышит эти слова. – Святой брат, я и не знаю, что это такое.

– Не знаете?

– Я бездарь, у которого Зерно с горошину. Какая во мне Глотающая Сила? Я огонька зажечь не умею, не то что чужой дар отнимать. – Он развёл руками. – А вот вы скажите мне другое.

– Что же?

– Донесли уверенно и подробно, говорите. Так спросите себя: кому это выгодно? Кто выгадает, если Орден сожжёт последнего Калитина без суда?

Викентий молчал. Глеб шагнул ближе и понизил голос.

– У моего рода есть земля. За неё второй год торгуются через ростовщика. Тот, у кого хватает и власти, и денег. Отец не продал – и погиб. Несчастный случай, так записали. Я не продал – и вот на меня донос в Орден.

– Это домысел.

– Это цепочка, святой брат. Меня хотят убрать. Не вышло долгом – выйдет вашей иглой. – Он выдержал паузу. – Вас используют. Как использовали бы всякий острый клинок.

Ход был рискованный – почти обвинить Орден в том, что им играют. Но Глеб рассчитал: этот стар и умён, а умные и старые не любят, когда их водят втёмную. И не ошибся. По лицу ловчего прошла задумчивая тень.

– Складно, – сказал он тихо, почти про себя. – Очень складно.

Потом поглядел на Глеба долгим взглядом.

– Вот что. Вы пришли сами, говорите складно, и в словах ваших есть и правда, и резон. Но слова – это слова. Орден судит не по словам.

– А по чему?

– По Печати. – Викентий коснулся серебряной иглы на вороте. – Мой дар – читать Силу. Я возьму вас за руку, посмотрю, что у вас внутри, и всё решится.

– И что тогда?

– Если вы тот, за кого себя выдаёте, – бездарь с Пылью да с перепугу украденным огоньком, – я очищу ваше имя и сам найду того, кто навёл напраслину. Даю слово Ордена. А если вы носитель Глотающей – вы это знаете, а я это увижу.

Он чуть склонил седую голову.

– Готовы ли вы к чтению?

Вот оно. То самое, чего Аглая велела оттянуть любой ценой. Здесь. Сейчас. Возьмёт за руку – и увидит под огнём Перенятие, и всё кончится в этой комнате. Глеб кивнул. Спокойно, с готовностью человека, которому нечего прятать.

1390
{"b":"982732","o":1}