Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– Значит, не повезло, а ты не так устроен. – Аглая отложила иглу. – Я на веку повидала троих Глотающих. Все трое были сильнее тебя рангом, злее и голоднее. И все трое кончили худо: голоса их сожрали.

– А во мне что не так?

– А в тебе то, чего в них не было. Ты не воюешь. Ни с даром, ни с жильцом, ни даже с врагами без нужды. Ты со всеми договариваешься. – Она загнула палец. – Огонь приручил. Ловчего обманул словом, а не силой. Кадыка отвадил без крови.

– Это не добродетель. Это расчёт.

– Да мне-то что, расчёт или добродетель. – Старуха пожала плечом. – Те трое брали мир силой, оттого и гибли. А ты его берёшь уговором. Может, оттого и протянешь дольше всех. Может, это и есть тот путь, каким Глотающую можно нести и не сойти с ума.

Глеб слушал и запоминал. Старуха, верно, сама не знала, до чего договорилась. Его дар был проклятием для того, кто хочет подмять весь свет силой. И, может, не проклятием для того, кто всю жизнь не побеждал болезнь грубо, а уговаривал тело исцелиться.

– Третье утро завтра, – сказала Аглая. – Последнее перед твоим чтением.

– И что будет?

– Загоняю тебя до полусмерти. Буду читать так, как читал бы он: жёстко, долго, с подвохами. Удержишь дно от меня – удержишь и от него.

– А не удержу?

Она не договорила.

– Удержу, – сказал Глеб.

– Знаю, что скажешь «удержу». Ты других слов не говоришь. – Старуха убрала иглу. – Иди отдыхай. И вот ещё.

Она поймала его за рукав.

– Я тебе три дня жизнь спасаю и покуда ничего не прошу. Но придёт день – попрошу. За всё разом.

– И я не откажу?

– Не откажешь. И не потому, что должен. – Аглая поглядела на него снизу. – А потому, что я тебя знаю: ты своих не бросаешь. А я тебе за эти дни, хочешь не хочешь, стала своей. Так что мы повязаны, боярчик.

Глеб посмотрел на перекошенное лицо, на острый умный глаз, на руки, которые три утра подряд гоняли его до полусмерти, спасая от костра.

– Стала, – согласился он. – Чего просить будешь – проси, когда время придёт. Не откажу.

– Знаю, что не откажешь. Иди. Завтра тяжёлый день, а послезавтра решающий.

***

Третье утро старуха начала без единого слова. Она не сказала «садись», не спросила, спал ли он. Просто ткнула иглой в запястье, едва он переступил порог, и вошла в него сразу, глубоко и грубо. Глеб успел поставить дно на втором ударе сердца.

– Поздно, – сказала Аглая. – Он войдёт с рукопожатия. Пока ты соображаешь, он уже на дне.

– Ещё раз.

Она читала его всё утро, и читала не так, как прежде. Прежде она предупреждала. Теперь она била без предупреждения: посреди разговора, когда он тянулся за кружкой, когда отворачивался на стук в ставню.

– Дно ставится не тогда, когда ты решил, – говорила она, отдёргивая иглу. – Дно у тебя должно стоять всегда. Как ты дышишь и не думаешь про это.

– Я так не смогу.

– Значит, помрёшь.

К середине утра он держал заслонку по счёту до сорока и после этого сидел, упёршись лбом в кулаки. Тогда старуха переменила приём. Она вошла в него и не пошла к глубине.

Она остановилась на огне и стала там ходить – ощупывать, поворачивать, разглядывать краденую Печать со всех сторон, будто её одну и искала. Глеб держал дно и ждал. Она ходила долго. Минуту, две, три. Дно у него начало подрагивать.

– Вот, – сказала Аглая, не отпуская. – Вот так он и будет делать. Не полезет вглубь сразу. Станет тебя утомлять поверху, покуда ты не решишь, что обошлось, и не выдохнешь. А ты выдохни-ка.

– Не выдохну.

– Выдохнешь. Всякий выдыхает. – Игла шевельнулась. – Он двадцать лет этим кормится, мальчик. Он знает, что человек не умеет держать долго. Он не станет тебя ловить. Он станет тебя ждать.

Глеб держал. На четвёртой минуте у него пошла носом кровь, и он этого не заметил, пока не капнуло на рубаху. На пятой Аглая отняла иглу сама.

– Довольно, – сказала она и бросила ему тряпицу.

– Сколько он будет читать?

– Столько, сколько захочет. – Аглая отвернулась. – Оттого и держи, покуда держится, а после держи ещё.

К полудню он перестал понимать, где верх. Аглая помогла ему сесть на лавку, сунула кружку с чем-то горьким и села напротив.

– Всё, – сказала она. – Больше я тебе ничего не дам. Дальше сам.

Глеб встал, и его повело.

– Аглая.

– Ну?

– Если завтра не выйдет.

– Не выйдет – так не выйдет, – сказала она спокойно. – Тогда ты будешь гореть, а я – жить дальше и знать, что не научила. Не самая весёлая старость, боярчик, а всё же старость.

– Я не про то. Уходи из города. На всякий случай.

Аглая посмотрела на него своим острым глазом долго.

– Ишь ты, – проговорила она наконец. – Идёт на костёр, а думает, куда старуху деть.

– Уйдёшь?

– Не уйду. Мне бежать в третий раз – это уже не жизнь. Иди уже.

***

Дома его ждали и не понимали, куда он девается по утрам.

Он не говорил. Аглая была права: то, что он учится у бывшей сестры Ордена прятаться от Ордена, – знание, за которое и свои пошли бы под иглу. Чем меньше своих знает опасное, тем целее свои. Таисья перехватила его ещё во дворе, прежде чем он дошёл до крыльца.

– Нету его, – сказала она без предисловий.

– Совсем?

– Совсем. Я по всему Нижнему прошла, у скупщиков спрашивала, у кабатчиков, у бабки, что углы сдаёт. Одарённого щёголя с тростью никто не видал.

– А без трости?

Таисья остановилась.

– Это как?

– А так, что он не щёголь больше. Трость ему теперь ни к чему, она у него для форса была, чтоб огонь с неё пускать. – Глеб потёр лоб. – Ты искала того, каким он был. Поищи того, каким он стал: двадцати пяти лет, при деньгах, но без службы, без Силы и без гонору. Такой не по кабакам сидит. Такой сидит дома и боится выходить.

– Дома – это где?

– Вот это и есть вопрос.

– Я поспрашиваю ещё, – сказала она. – Только, барчук.

– Что?

– Он, может, и вовсе из города съехал.

– Может, и съехал, – согласился Глеб. – Тогда нам повезло.

Он пошёл к крыльцу, и на ступенях его догнало.

Он не соврал ловчему. Он и правда не знал, где щёголь. Оказалось, что не врать – это отдельное удобство, о котором он раньше не думал. Но один человек ждал его не в общей комнате, а у самой двери каморки. Таисья сидела на полу, привалившись к стене, и при виде его вскочила.

– Где ты ходишь каждое утро?

– По делу.

– Затемно уходишь, к полудню приходишь серый и шатаешься, будто тебя выжали. Я ж вижу. И Демьян видит, только молчит. – В голосе была не дерзость, а тревога. – Ты в беду влез? Из-за Печатника этого?

– Влез.

– Из-за того, что ты прячешь?

Глеб не ответил.

– Скажи. – Она шагнула ближе. – Я помочь хочу. Я много чего умею, не одно воровство. Не молчи, как вы все, бояре. Не носи один.

Вот это его и царапнуло. Не носи один. Это была его болезнь в обеих жизнях: тащить самому, не опираясь и не прося, пока не надорвёшься.

Он посмотрел на неё – встревоженную, готовую лезть за ним в любую беду – и понял, что правды сказать не может. Не из недоверия. Знание про Перенятие – костёр и для неё. Но и отмолчаться, как отмолчался бы прежний Глеб, он не хотел.

– Влез, Таисья, – сказал он тихо. – В серьёзную. И ты права: один.

– Так пусти.

– Не пущу. И не оттого, что не верю. А оттого, что беда такая, что знающий её сам в петле. – Он помолчал. – Я тебя от Кадыка вытащил не затем, чтоб после в петлю сунуть.

– И что мне делать?

– Дай мне два дня. Через два дня всё решится так или иначе. Выживу – расскажу больше, обещаю. А пока просто будь рядом. Этого довольно.

– Довольно ему, – буркнула она.

Но кивнула. Медленно.

– Два дня. Ладно. Только если через два дня ты опять придёшь серый и опять ничего не скажешь – я сама за тобой пойду тайком и узнаю, во что ты влез. Так и знай. Я упрямая.

– Знаю, что упрямая. Видел.

Она ушла и в дверях обернулась, и этот взгляд Глеб опять предпочёл не разглядывать.

1392
{"b":"982732","o":1}