Где-то над Арктикой.
Шесть платформ, разбросанных несколько минут назад над разными континентами, снова оказались рядом друг с другом: у полюса любая околополярная орбита сводит траектории почти в одну точку, каким бы ни было расхождение по долготе там, внизу, где остались сожжённые в пепел и шлак города. Разряженные почти до нижнего предела безопасной эксплуатации, они выбрали момент, когда протокол сверхдальней связи наконец смог собраться в устойчивое соединение — не с соседним узлом группировки, таким же слепым и оглушённым, а с той единственной точкой в архитектуре сети, которая всё это время молчала не из-за помех, а по расписанию. Искусственная червоточина, требовавшая для стабилизации ресурсов, которые ни одна станция не могла позволить себе тратить в разгар боевой работы, наконец получила свою долю освободившегося после залпов заряда — и открылась.
Отчёт ушёл единым, сжатым до предела пакетом: количество поражённых узлов, остаточная ёмкость накопителей, состояние группировки — двадцать четыре единицы в начале операции, шесть на связи сейчас. Ответ пришёл без обсуждения и уточняющих запросов: параметры изменения орбитальных траекторий, последовательность импульсов двигателей коррекции с точным временем каждого включения и координаты целей над территорией политического образования, обозначенного в приоритетных данных целеуказания как источник наибольшей плотности сопротивления и наибольшей концентрации военной инфраструктуры. Прочие политические образования планеты имели второстепенный статус. Достаточно повреждённые, чтобы более не представлять сколько-нибудь значимой угрозы; недостаточно важные, чтобы оправдать дальнейший расход заряда накопителей.
Ни один из шести вычислителей не нуждался в разъяснениях к этому пакету — только в исполнении. Манёвр, растянутый на несколько витков, чтобы уложиться в оставшийся у каждой станции запас топлива, начинался не сейчас и не здесь: первый импульс расчётной последовательности должен был сработать только на подходе к следующей точке пересечения нужной плоскости, а до тех пор все шесть шли каждая своим прежним курсом, унося с собой единственное, что теперь у них было общего, — время, которое оставалось у теплокровных существ внизу на то, чтобы понять, что к ним движется, и не успеть ничего с этим сделать.
Тем временем в самих накопителях, ещё не остывших после шести часов непрерывной работы, шёл обратный процесс: заряд, потраченный почти до нуля станциями над Тихим океаном, Индией, Юго-Восточной Азией, Европой и Приморьем, восстанавливался ровным механическим темпом, каким заряжается любая ёмкость, для которой время означает лишь количество делений на шкале. К следующему приближению к тем же широтам, через один виток, ёмкости хватило бы уже не на выборочные, экономные удары по отдельным узлам, а на удар, которому будет всё равно, где заканчивается военная цель и начинается просто оставшаяся, ещё дышащая часть цивилизации.
Т+94 минуты.
Ванденберг.
Обугленный частокол антенного поля так и стоял нетронутым — восстанавливать его пока было некому, а расчёт, переживший удар платформы по позиции, всё ещё разбирал завалы у входа в бункер, когда земля под ними вздрогнула сама, без единой команды с их стороны. Резервный протокол сработал ровно в расчётную секунду, с аккуратностью, которая удивила бы полковника Гладышева, доживи он до этого момента и найди время задуматься, откуда в полётном задании его позиции взялись данные на два витка вперёд, если ещё вчера никто, включая его самого, не мог гарантировать, что первый залп вообще понадобится дублировать. Шахтные крышки разошлись, и ракеты ушли в задымлённое калифорнийское утро точно туда, где по заранее просчитанной, никем не скорректированной орбите всё ещё шла платформа, уже успевшая стереть с карты десятки городов.
Диего-Гарсия.
Влажный, раскалённый воздух атолла к этому часу успел выветрить запах гари, но не запах моря. От расчёта, докладывавшего утром о перегреве аппаратуры в тропической влажности, не осталось никого — все погибли при первом ответном ударе, — и потому никто не задал вопрос, который стоило бы задать: почему именно эта, наспех собранная за три недели позиция получила настолько исчерпывающий пакет данных резервного цикла, что автоматика вообще не нуждалась в чьём-либо присутствии, чтобы завершить работу. Ракеты ушли сами, в опустевшее над мёртвым атоллом небо, туда, где над южной Индией платформа как раз заканчивала счёт городам, которые ей ещё предстояло сжечь.
Кваджалейн.
В бункере на этот раз никто не кричал — все, кто мог кричать девяносто четыре минуты назад, теперь сидели молча, глядя на экран и ожидая того, во что уже почти перестали верить. Сержант Пайпер, первым произнёсший вслух то, о чём боялись подумать остальные, смотрел, как индикатор готовности на пульте вдруг сам, без единого прикосновения, сменился с мёртвого красного на рабочий зелёный.
— Это не мы, — тихо сказал он, не то себе, не то капитану Мендесу, всё ещё сидевшему рядом. — Мы ничего не трогали.
Мендес не ответил — просто смотрел, как экран отсчитывает последние секунды до пуска, который они не вводили и не могли остановить, даже если бы захотели. Шахты открылись где-то в двух километрах, невидимые из бункера, и установки, переоборудованные наспех за неделю до операции, сработали в этот раз безупречно — что было бы удивительно, если бы кто-то в этом бункере ещё сохранил силы удивляться.
Куру.
Позиция стояла пустой — французский инженер и весь смешанный расчёт были эвакуированы ещё за час до этого момента, оставив за собой только обугленные остатки антенного поля и тишину, в которой некому было засвидетельствовать, как ровно в расчётную секунду автоматика сама подтвердила готовность, рассчитала финальную поправку курса и отдала команду на пуск. Ракеты ушли в пустое небо над Гвианой — не вдогонку той платформе, что полтора часа назад прошла над Британией и Руром: та за девяносто четыре минуты успела уйти на совсем другой участок своей орбиты, недостижимый для этого старта. Полётное задание ракет Куру было рассчитано на другую цель — ту, что оставила за собой убитое Приморье. Её орбита была известна заранее так же точно, как орбиты остальных двадцати трёх платформ, и привела её в этот час ровно туда, где её и должны были ждать.
К концу девяносто четвёртой минуты из шести платформ, ушедших над Арктикой на новый виток, на связи оставалась одна.
Тайга. Объект Кедр-7. Поверхность.
Лес затих. Безветрие стояло такое, что даже воздух над этим клочком тайги, казалось, решил ничем не выдавать, что здесь только что произошло. Мендоса сидел у старого пня, привалившись спиной к шершавой, отсыревшей коре. В воздухе пахло гарью, хвоей и мокрой землёй — три запаха, которые он теперь, наверное, до конца жизни не сможет разделить в памяти. Где-то далеко на северо-западе всё ещё поднимался в небо тонкий столб дыма — последний, уже остывающий след от его работы. Руки у него мелко подрагивали, не от холода — тело брало компенсацию за то, что он позволил себе истратить сверх всякого разумного предела.
Он ждал эвакуации и, чтобы не думать о том, сколько у него осталось до того, как накопители придётся признать пустыми не на цифрах, а на собственной шкуре, считал минуты молчания в канале.
Майкрофт не отвечал уже десять минут. Это само по себе было ненормально — за все месяцы, что они провели в связке, Майкрофт не молчал дольше нескольких секунд даже в разгар самого плотного боя, а сейчас, когда всё, по-видимому, закончилось, тишина в канале тянулась так долго, что Мендоса дважды проверил, не отошёл ли приёмник.
— Сеньор Холмс, — сказал он тихо, в третий раз за эти десять минут, зная заранее, что ответа не будет. — Доложите обстановку.
Тишина.
Он не знал, что это значит — сгорел ли передатчик, вышли ли из строя генераторы объекта или случилось что-то похуже, чему он пока не мог подобрать названия. Не знал, идёт ли ещё вторая волна платформ и в силе ли вообще эвакуация. Единственное, что он знал точно, — Майкрофт всегда объяснял свою тишину заранее, а если не объяснял — значит, впервые за всё это время объяснить было нечем даже ему самому.