Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Потом настал черёд верфей Лонг-Бич — сухих доков и стапелей, на которых достраивались последние гражданские суда довоенной закладки. Всё это исчезло под единым росчерком луча, прошедшего вдоль береговой линии с методичностью механизма, которому было безразлично, что он стирает: многотонные краны вспыхивали ослепительными шарами плазмы и осыпались на землю облаком раскалённого, стремительно остывающего пара. Города вдоль побережья — Сан-Диего, а с ним авиастроительные заводы и полигоны — гасли один за другим в тех же вспышках, беззвучных для стороннего наблюдателя. Луч не разбирал, что стоит у него на пути: дом, завод или человек.

Юг Индии.

Удар по Бангалору начался с технопарков, которые пятнадцать лет назад были символом индийского экономического чуда, а теперь превратились в первую цель: именно там концентрировались серверные фермы, обслуживавшие системы слежения южного сектора. Здания вместе с оборудованием внутри исчезали за долю секунды, без единого обломка, оставляя после себя лишь стекловидный след на бетоне вокруг. Платформа прошлась по ним с хирургической точностью, а затем, не встретив больше активных источников противодействия, расширила фронт удара — Ченнаи, верфи военно-морской базы (портальные краны вспыхивали один за другим вдоль всей линии причалов), ракетные шахты в глубине штата Андхра-Прадеш, о существовании которых знали немногие. Гасли города вдоль побережья, а вместе с ними — миллионы людей, для которых это утро так и осталось последним, непрожитым до конца.

Корея, Юго-Восточная Азия, восточное побережье Китая.

Здесь работа была самой долгой: целей на пути платформы оказалось больше, чем на любом другом направлении. Шанхай и промышленный пояс дельты Янцзы, где ещё до Контакта производили половину микроэлектроники планеты, испарялись цех за цехом, оставляя геометрически ровные проплешины стекловидного шлака на месте многоэтажных заводских корпусов. Ханой, Сингапур, Джакарта — платформа шла вдоль всей дуги, стирая с карты то, что человечество строило десятилетиями. Выжженная земля здесь перестала быть фигурой речи: на месте городов лежали плоские стекловидные пустоши, ещё дымящиеся под низким небом.

Южная Корея, впрочем, привнесла в этот методичный процесс единственную самостоятельную нотку. Пока весь мир — от Вашингтона до Канберры — наносил или пытался нанести согласованные удары, Сеул решил доказать если не миру, то хотя бы самим себе, что не намерен молча числиться в списке целей. Батареи ПРО южного побережья, развёрнутые ещё с прошлого века против северного соседа, а теперь спешно перенацеленные на орбиту, дали залп — десятки ракет-перехватчиков с кинетическими боевыми частями, поднятые без единого запроса в объединённое командование, которое к тому моменту уже физически не успевало ничего согласовать. Жест был опрометчивым и совершенно бессмысленным с точки зрения любой военной логики, кроме одной — логики людей, которые хотят, чтобы их заметили. Их и заметили.

Платформа зарегистрировала пуск. Если бы она могла удивиться — она бы удивилась: небольшая страна, вооружённая устаревшей техникой, только что попыталась достать её на высоте в сотни километров огрызками металла, разогнанными до жалких по орбитальным меркам скоростей. Но платформа не умела удивляться: она зафиксировала вектор и точку старта и без малейшей паузы изменила регистр целей. Небольшой полуостров внизу, до этой секунды числившийся где-то в общем списке промышленных и портовых объектов региона, перекочевал в категорию целей приоритетного порядка.

Пусанские верфи, крупнейшие в мире, исчезли первыми — гигантские краны, способные поднимать многотысячетонные секции супертанкеров, вспыхивали один за другим короткими плазменными шарами и осыпались в гавань облаком пепла и оплавленного металла. За верфями последовал сам город — квартал за кварталом, ровными проходами: сначала портовые районы, потом административный центр, потом жилые массивы на склонах сопок, откуда ещё несколько минут назад велась корректировка огня захлебнувшейся ПРО. Ничего не оставили стоять в назидание — только оплавленная порода там, где раньше был второй по величине город страны, посмевшей ответить.

Дальше на юго-восток, за проливом, логика платформы менялась. Убийство было для неё следствием, но не целью, и там, где снизу не прозвучало ни одного выстрела, ответ был другим. Вместо огня — тишина: короткий повсеместный нейроимпульс, укладывающий население целых городов в кому без единого взрыва. Миллионы людей одновременно оседали там, где стояли, — за рулём, посреди улицы, — и город оставался целым, только неподвижным.

Западная Европа.

Первым был уничтожен Портсмут — военно-морская база и узел связи атлантического командования, исчезнувший единой короткой вспышкой. Потом подошла очередь Ковентри, Бирмингема, промышленного пояса английского Мидленда, испарявшегося завод за заводом, — каждый завод был своим плазменным всполохом на непрерывном фоне гари. Платформа пересекла Ла-Манш и продолжила работу над континентом: портальные краны Гавра и Бреста гасли вдоль всей линии причалов за считаные секунды, следом настал черёд Рура, сердца немецкой тяжёлой промышленности со времён Первой мировой, который уже не в первый раз за свою историю превращался в пепелище, только на этот раз не оставалось ни заводов, чтобы отстраиваться заново, ни достаточного числа живых, чтобы это сделать.

Приморье.

Здесь удар не был ни возмездием, ни стратегией. Позиция молчала, и платформа, не встречая сопротивления, перебирала цели одну за другой: Владивостокский судостроительный завод, портовые краны которого вспыхивали плазменными шарами прямо у причальной стенки, база Тихоокеанского флота, сама пусковая позиция, уже разрушенная первым ответным ударом. Затем — Хабаровск, авиастроительный завод на его окраине, исчезнувший в единой вспышке вместе с цехами, где ещё вчера собирали корпуса гражданских лайнеров. Благовещенск, приграничный город без всякого стратегического значения, вспыхнул и осыпался пеплом просто потому, что оказался на пути. Охотск, крошечный забытый порт на краю материка, чудом уцелевший за все перипетии прошлого века, исчез без всякой видимой причины: военного платформа уже не находила и по инерции стирала всё, что попадалось. А следом — жилые кварталы, порт и вокзал Владивостока: раз военных целей не осталось, сгодилось и остальное.

Ближний Восток.

Здесь не было ни одного рубежа перехвата — голая, никем не прикрытая пустота на карте, — и платформа без спешки и помех переходила от одного города к другому: Тегеран, Эр-Рияд, Багдад, порты Персидского залива, нефтеперерабатывающие комплексы, чьи резервуары и трубопроводы не столько испарялись, сколько мгновенно вспыхивали собственным, вполне земным огнём поверх орбитального удара, добавляя к плазменным всполохам настоящее, медленно расползающееся пожарище.

Над крупнейшими нефтепромыслами — Гавар, Румейла, месторождениями вдоль всего залива — жар от одновременного возгорания сотен резервуаров и факельных установок пополам с раскалённым воздухом от плазменных ударов породил то, чего инженеры-нефтяники боялись всю историю отрасли, но никогда не видели в таком масштабе: огненные торнадо — исполинские, медленно вращающиеся колонны пламени в сотни метров высотой, которые втягивали в себя огонь соседних резервуаров и разгонялись по мере того, как в основание воронки засасывало всё новый воздух. С орбиты это выглядело бы как рой ползущих по пустыне смерчей — если бы там осталось кому смотреть. С земли казалось, что сама пустыня, впитавшая за века достаточно нефти, решила вернуть её всю разом — огнём, поднявшимся до неба.

К тому моменту, когда оставшиеся шесть платформ наконец замолчали, исчерпав запасы энергии в накопителях, под ними осталась уже не карта промышленных потерь, а новая география, которую предстояло заново рисовать поколениям, ещё не родившимся к тому утру.

1193
{"b":"982732","o":1}