Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— И все лгали?

— Не все, — сказал Мигель. — Процентов сорок говорили правду.

Он прожевал.

— Только я ведь не знаю заранее, кто из них в этих сорока. И узнать это можно единственным способом.

— Каким?

— Дойти до конца, — сказал отец Мигель. — До самого предела, брат Хоакин. Потому что человек, который говорит правду, и человек, который врёт, в первые сутки выглядят абсолютно одинаково. А вот на вторые появляются различия. И вот мы видим эти различия.

Он доел, вытер судок хлебной корочкой и закрыл крышкой.

— Вы бы шли наверх, — добавил он дружелюбно. — Тут ещё долго, часов двадцать-тридцать. Я вас позову, когда начнём спрашивать, — вам ведь по должности положено присутствовать.

Сверху по лестнице спустился отец Бенито, неся стойку с новым пакетом. Он прошёл мимо, не взглянув ни на кого, и молча встал на своё место справа. Мигель поднялся, отряхнул клетчатую рубашку и пошёл к столу, на ходу разминая пальцы.

— Ну-с, — сказал он весело. — Продолжим, сеньора.

Хоакин почти уже повернулся, чтобы выйти, но его пронзила внезапная мысль:

— Отец Мигель.

— А?

— Почему вы не используете ментоскоп?

— Отличный вопрос, брат Хоакин, гораздо лучше предыдущих. Естественно, мы пробовали. В первый же час. Мой комплект наверху в фургоне, я лично его настраивал.

— И?

— И ничего. — Мигель пожал плечами. — Контакт есть, сигнал идёт, аппарат работает. На выходе — белый шум. Не искажённая картинка, не обрывки, а ровный белый шум по всем каналам, как будто мы подключились к пустой комнате. И вы же знаете, ментоскопы выжигают синапсы, у кого наглухо, у кого как. А тут нет.

— Она сопротивляется?

— Нет. Сопротивляться этому нельзя, это не зависит от воли. — Он покачал головой. — Брат Хоакин, я вам скажу как медик: там нечего читать. Аппарат ищет структуры, которые у человека лежат в определённых местах определённым образом. У неё их там нет.

Мендоса молчал.

— Понимаете, в чём штука. — Мигель наклонился вперёд, поставив локти на колени. — Ментоскоп — не волшебство. Он читает конкретную архитектуру сознания: таламус, шлейфы ретенций, ассоциативные поля. Он прекрасно работает, потому что все люди устроены примерно одинаково.

Он помолчал.

— А она устроена иначе.

— Насколько иначе?

— Настолько, что я за много лет такого не видел, — сказал Мигель. — И отец Бенито не видел. Мы сегодня в шесть утра сделали ей полную томографию, прежде чем начинать. Знаете, что мы там нашли?

— Что?

— Всё на месте, — сказал Мигель. — Абсолютно всё. Кора, подкорка, ствол, сосуды, ликвор. Женщина сорока лет, здоровая, без единой патологии.

— Только ментоскоп на ней не работает, брат Хоакин. Мозги у неё в порядке, а читать оттуда нечего – недоумённо развел руками брат Мигель, и отправил в рот последнюю ложку супа. Мендоса посмотрел на каталку под лампой.

— Тогда что там вместо сознания?

— А вот это, — сказал Мигель с набитым ртом, — мы и выясняем.

Мендоса поднялся по двадцати одной ступени и вышел во двор. Снаружи было три часа дня, светило солнце, и на стене монастыря сушилось чьё-то бельё. Где-то за оливами шла дорога на Толедо. Он сел на камень у стены и просидел так минут двадцать. Потом достал телефон, посмотрел на него и убрал обратно.

Звонить было некому.

Санта-Мария-де-ла-Сьерра. 01:47. Двадцать второй час.

Мендоса спал в трапезной, на лавке, подложив под голову свёрнутую куртку. Ему снилась Коауила — не событие, а просто место: горячий камень, запах пыли и креозота, пустая дорога до горизонта. Он давно заметил, что после тяжёлого дня ему всегда снится одно и то же и что во сне там никого нет. Его тронули за плечо, и он проснулся мгновенно за секунду до прикосновения, как и просыпался последние двадцать лет.

Над ним стоял послушник. Мальчишка лет двадцати двух, в чёрном, из тех, кого Конгрегация привозит с собой на такие выезды — подать, унести, записать. Мендоса видел его весь день: тихий, исполнительный, за двадцать часов не сказавший ни слова. Сейчас он был весь белый. Не бледный — именно белый, с серым оттенком кожи у губ, и его заметно трясло. Одна рука держалась за край лавки.

— Б-б-брат Хоакин, — сказал он заикаясь. — С-с-срочно. В-вам нужно это слышать.

Мендоса сел.

— Что случилось?

— Вам нужно это слышать, — повторил послушник.

Он не смог сказать больше ничего. Он просто стоял и его трясло. Мендоса натянул ботинки и пошёл за ним по коридору, и на ходу пытался понять - мальчик провёл в подвале двадцать часов. Он видел всё — от первой минуты до последней. Он носил лотки, менял контейнер, подавал отцу Бенито ампулы и ни разу не отвернулся, потому что не имел права.

Двадцать часов он выдержал.

Значит, испугало его не то, что там делают. Значит, она заговорила. Они дошли до лестницы. Снизу шёл ровный белый свет и не доносилось ни звука.

— Брат, — сказал Мендоса. — Стой.

Послушник остановился.

— Посмотри на меня.

Тот поднял глаза. В них было что-то, чего Мендоса не видел давно и не ожидал увидеть здесь: не ужас, не отвращение — а состояние, в котором человек перестаёт понимать, где он находится.

— Что она сказала?

Мальчишка открыл рот. Постоял так пару секунд и закрыл.

— Я не могу это повторить, брат Хоакин, — сказал он наконец. Заикание вдруг прошло, и голос стал ровный, и от этого сделалось ещё хуже. — Я пробовал по дороге к вам. Три раза пробовал. У меня не получается.

Он посмотрел вниз, на лестницу.

— Вы сами услышите.

Мендоса спустился по двадцати одной ступеньке. В подвале было так же чисто, как двадцать часов назад. Так же ровно горела бестеневая лампа. Так же стоял справа отец Бенито у монитора, и цифры на мониторе были в зелёной зоне. Отец Мигель сидел на своём складном стуле. Он не ел, не смотрел в ноутбук и не разминал пальцы. Он сидел, положив руки на колени, и смотрел на белый круг — и его круглое розовое лицо ничего не выражало вообще. На столе рядом с ним стоял диктофон. Красный огонёк горел. Левая щека толстяка нервно подрагивала.

— Отец Мигель?

Мигель повернул голову. Он посмотрел на Мендосу так, что тот понял, его не ждали, ему не рады, и ещё Мендоса впервые за сутки увидел, что тот очень устал.

— А, — сказал Мигель. — Брат Хоакин.

— Что происходит?

— Мы начали задавать вопросы, — сказал Мигель. — В двадцать три сорок. Как и планировали, на двадцатом часу.

— И?

Мигель помолчал.

— И она отвечает, — сказал он.

Он взял со стола диктофон, посмотрел на него и поставил обратно.

— Брат Хоакин, я много лет этим занимаюсь. У меня было триста одиннадцать паци... клиентов. — Он говорил медленно, подбирая слова, чего за ним раньше не водилось. — Я знаю, как выглядит правда и как выглядит ложь. Я вам вчера объяснял, помните? Что на вторые сутки появляются различия.

— Помню.

— Так вот. — Мигель поднял на него глаза. — Она говорит правду.

Он показал на стол, на диктофон, на белый круг под лампой — неопределённым движением, охватившим всё сразу.

— Она с первой минуты говорит правду, брат Хоакин. Всё, что она сказала за последние два часа, — правда. Я это вижу. Я на это столько лет смотрю и не могу ошибиться.

Пауза.

— И я впервые в жизни очень хотел бы, чтобы она врала.

Мендоса подошёл ближе. В белом круге под лампой лежала женщина. За двадцать часов она словно стала меньше — не телом, а чем-то ещё, чем человек занимает пространство. Плечи сузились, голова почти утонула между ними, руки лежали неподвижно. Казалось, даже дыхание стало занимать в ней слишком много места. Она увидела его, и повернула голову — на пару сантиметров, больше не получалось — и посмотрела. И в её глазах не было ни ненависти, ни мольбы. Там была чистая, незамутнённая боль. Отец Бенито у монитора не пошевелился. Отец Мигель очень медленно поднялся со стула.

1154
{"b":"982732","o":1}