Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Прошло секунд двадцать. Майкрофт не закричал. Из динамиков донёсся низкий скрежещущий звук, продержался несколько секунд и стих.

added latency: 0.31 ms

core coherence: 98.1%

— Прошу прощения, — сказал он.

— Не извиняйся.

— Мне удобнее извиняться. Это структурирует информацию.

Он помолчал.

— Сара, я должен кое-что уточнить, чтобы вы правильно понимали масштаб. Я неделю назад сказал бы, что это невозможно оценить, но за последние двенадцать минут у меня появилась статистика.

— Уточняй.

— Я занимаю часть полосы. Не всю — я сижу на обратном потоке и срезаю с ощущений столько, сколько могу, не выдавая себя. По моим оценкам, до меня доходит процентов десять-двадцать от того, что происходит там по-настоящему.

Пауза.

— И спасибо великому Рандому, что десять, а не сто.

Харпер поднял голову.

— Чему спасибо?

— Неважно, мистер Харпер. Это я так.

Сара очень медленно повернулась к экрану.

— Подожди, — сказала она. — Подожди, Майки. Ты хочешь сказать, что то, что с тобой происходит, — это двадцать процентов ощущений?

— В лучшем случае. Возможно, десять.

— А оператор?

— А оператор на том конце получает всё, — сказал Майкрофт. — Полной ложкой. Без фильтра, без задержки, без возможности выйти. Он в ней сидит, Сара. Это его тело, пока он в контуре, и всё, что с ним делают, для него не отличается от того, как если бы это делали с ним.

Сару передёрнуло. Это было видно — её просто дёрнуло всю, от плеч до колен, и она обхватила себя руками.

— Если это двадцать процентов… — сказала она. — Боже. Что они с ней делают?

Пауза.

— Ма… — сказал Майкрофт.

И остановился.

— Сара, — сказал он через секунду. — Вот этого, поверьте, вам лучше не знать.

Она не ответила. Харпер, сидевший позади, отвернулся к стене.

WARNING: filter bypass — nociceptive channel

— Опять начинается, — сказал Майкрофт. — Я постараюсь тише.

Сара закрыла глаза.

— Двадцать часов? — спросила она наконец.

— Это если они уложатся в двадцать часов.

— А если сорок?

Майки помолчал.

— Тогда сорок.

* * *

Санта-Мария-де-ла-Сьерра. Подвал. 13:40. Восьмой час.

Мендоса стоял у лестницы, потому что дальше идти было незачем. Он вернулся из Мадрида в половине девятого — хвост увели чисто, машина честно доехала до Бургоса, и там её взяли русские, обнаружив пустой салон и водителя, которого никто не собирался прятать. К этому времени внизу работали уже два часа. Он спустился один раз, в десять. Потом поднялся наверх и сидел во дворе на солнце сорок минут. Потом спустился снова, потому что был старшим и не имел права не смотреть. В подвале было чисто.

Это было первое, что поражало. Пол был вымыт, инструменты разложены по стерильным лоткам, использованное складывалось в закрытый контейнер. Бестеневая лампа давала ровный белый круг, и внутри круга не было видно ни одной лишней тени.

Отец Бенито работал молча. Он стоял справа, у капельницы, и каждые несколько минут что-то подправлял в настройках оборудования — совсем немного, на четверть оборота. Он следил не за ней, а за монитором: давление, пульс, оксигенация, ещё какие-то две кривые, названий которых Мендоса не знал.

Мигель работал слева и почти не пользовался руками — у него был манипулятор на штативе, тонкий, с шестью степенями свободы, и он вёл его двумя пальцами, глядя в экран. То, что он делал, требовало точности в доли миллиметра и занимало по десять-пятнадцать минут на одно действие. Это было похоже не на допрос, а на микрохирургию. Собственно, это она и была. Хелен Слуцкер не кричала. Она хрипела, билась в крепко удерживавших её ремнях и повторяла — только одно, снова и снова, с настойчивостью, с какой повторяют единственную оставшуюся мысль:

— Что? Что? Что вы хотите знать?

Голос пропадал почти сразу. Отец Бенито сделал с её связками что-то еще в начале процедуры — Мендоса не знал, что именно - он тогда ещё не спускался, — и после этого громких звуков она издавать не могла. Только шёпот, сорванный и тянущийся, который в тишине подвала был слышен до последнего звука.

— Скажите, что вы хотите знать. Я скажу. Я всё скажу.

Никто ей не отвечал. Никто не задавал вопросов. Мигель вёл манипулятор двумя пальцами, глядя в экран. Отец Бенито следил за монитором и каждые несколько минут поворачивал что-то на четверть оборота. За восемь часов ни один из них не произнёс ни слова, обращённого к ней.

— Пожалуйста. Спросите меня. Спросите хоть что-нибудь.

Капилляры в глазах Хелен полопались, а лицо было искажено такой болью, что Мендосе стало трудно смотреть на него дольше нескольких секунд. Мендоса посмотрел на неё внимательнее, и помотал головой – ему показалось в её движениях нечто знакомое, нечто из Мехико. Но при чём тут Мехико, он понять не смог.

В час дня сделали перерыв. Не для неё — для себя: отец Бенито ушёл наверх переставить капельницу и сменить перчатки, а Мигель сел на стул в углу, поставил ноутбук на колено, а рядом, на ящик, — пластиковый судок. Из судка шёл пар.

— Фасолевый, — объяснил он, поймав взгляд Мендосы. — Жена мне готовит. Она знает, что я в командировке, естественно, не знает, в какой, и потому положила вдвое больше обычного. Хотите? Тут на троих хватит.

Мендоса не ответил. Мигель пожал плечами, достал ложку и начал есть — аккуратно, не спеша, изредка поглядывая на экраны, где бежали какие-то графики.

— Отец Мигель, — сказал Мендоса.

— М?

— Восемь часов уже.

— Восемь часов и десять минут, — согласился Мигель, не отрываясь от супа и аппетитно прихлебывая

— Вы не задали ни одного вопроса.

Мигель прожевал, подумал и отложил ложку. Он ухмыльнулся — добродушно, как ухмылялся всю ночь.

— А, вот вы о чём, брат — сказал он. — Да, я думал, вы раньше спросите. Обычно спрашивают часа через три.

Он взял судок обеими руками, как чашку.

— Брат Хоакин, нам нужно, чтобы клиент — извините за термин, у нас так говорят, — чтобы клиент дозрел. Чтобы он понял, что мы с ним не шутим. Всё, что происходит в первые восемь часов, это, если позволите, предварительные ласки.

— Восемь часов вот этого — это предварительные ласки? Я владею двумя техниками полевого экспресс-допроса, но это…

— Именно. — Мигель отпил бульон прямо через край. — Видите ли, у болевой чувствительности есть неприятное свойство. Организм постепенно перестраивает свою реакцию на длительную боль. Паника сначала забирает всё внимание, потом отступает, потому что на неё уже не остаётся ресурсов. И человек начинает воспринимать происходящее очень ясно.

Он поставил судок обратно на ящик.

— Если задавать вопросы сейчас, она ответит. Обязательно ответит, они все отвечают в первые часы. Но ответит она из страха, а страх — плохой источник. Человек в страхе говорит то, что, по его мнению, от него хотят услышать. Нам это не нужно.

— А что нужно?

— Нам нужно, чтобы она перестала надеяться, — сказал Мигель. — Вот и всё, брат Хоакин. Всё остальное — техника.

Он посмотрел на Мендосу и вдруг развёл руками.

— Я вам не могу объяснить, как следует. Вы не специалист, а я, если начну медицинскими терминами, буду говорить час и вы всё равно ничего не поймёте. Вот отец Бенито у нас двадцать два года в анестезиологии, он бы объяснил лучше, но он не разговаривает во время работы. Принципиально.

Мендоса смотрел на белый круг под лампой.

— Она сказала, что ответит на любой вопрос, — проговорил он. — Ещё в машине. Сказала, что ей нечего скрывать.

— Ну разумеется, сказала. Им всем нечего скрывать. Они все так говорят.

— А если это правда?

Мигель посмотрел на него с интересом.

— Брат Хоакин, — сказал он мягко, — вот вы сколько лет служите?

— Тринадцать.

— А я — больше тридцати. Из них двадцать пять в том числе я занимаюсь вот этим. — Он взял ложку и снова принялся за суп. — Все говорят, что им нечего скрывать. Все до одного, без единого исключения. Я не встречал человека, который сказал бы иначе.

1153
{"b":"982732","o":1}