Прошло секунд двадцать. Майкрофт не закричал. Из динамиков донёсся низкий скрежещущий звук, продержался несколько секунд и стих.
added latency: 0.31 ms
core coherence: 98.1%
— Прошу прощения, — сказал он.
— Не извиняйся.
— Мне удобнее извиняться. Это структурирует информацию.
Он помолчал.
— Сара, я должен кое-что уточнить, чтобы вы правильно понимали масштаб. Я неделю назад сказал бы, что это невозможно оценить, но за последние двенадцать минут у меня появилась статистика.
— Уточняй.
— Я занимаю часть полосы. Не всю — я сижу на обратном потоке и срезаю с ощущений столько, сколько могу, не выдавая себя. По моим оценкам, до меня доходит процентов десять-двадцать от того, что происходит там по-настоящему.
Пауза.
— И спасибо великому Рандому, что десять, а не сто.
Харпер поднял голову.
— Чему спасибо?
— Неважно, мистер Харпер. Это я так.
Сара очень медленно повернулась к экрану.
— Подожди, — сказала она. — Подожди, Майки. Ты хочешь сказать, что то, что с тобой происходит, — это двадцать процентов ощущений?
— В лучшем случае. Возможно, десять.
— А оператор?
— А оператор на том конце получает всё, — сказал Майкрофт. — Полной ложкой. Без фильтра, без задержки, без возможности выйти. Он в ней сидит, Сара. Это его тело, пока он в контуре, и всё, что с ним делают, для него не отличается от того, как если бы это делали с ним.
Сару передёрнуло. Это было видно — её просто дёрнуло всю, от плеч до колен, и она обхватила себя руками.
— Если это двадцать процентов… — сказала она. — Боже. Что они с ней делают?
Пауза.
— Ма… — сказал Майкрофт.
И остановился.
— Сара, — сказал он через секунду. — Вот этого, поверьте, вам лучше не знать.
Она не ответила. Харпер, сидевший позади, отвернулся к стене.
WARNING: filter bypass — nociceptive channel
— Опять начинается, — сказал Майкрофт. — Я постараюсь тише.
Сара закрыла глаза.
— Двадцать часов? — спросила она наконец.
— Это если они уложатся в двадцать часов.
— А если сорок?
Майки помолчал.
— Тогда сорок.
* * *
Санта-Мария-де-ла-Сьерра. Подвал. 13:40. Восьмой час.
Мендоса стоял у лестницы, потому что дальше идти было незачем. Он вернулся из Мадрида в половине девятого — хвост увели чисто, машина честно доехала до Бургоса, и там её взяли русские, обнаружив пустой салон и водителя, которого никто не собирался прятать. К этому времени внизу работали уже два часа. Он спустился один раз, в десять. Потом поднялся наверх и сидел во дворе на солнце сорок минут. Потом спустился снова, потому что был старшим и не имел права не смотреть. В подвале было чисто.
Это было первое, что поражало. Пол был вымыт, инструменты разложены по стерильным лоткам, использованное складывалось в закрытый контейнер. Бестеневая лампа давала ровный белый круг, и внутри круга не было видно ни одной лишней тени.
Отец Бенито работал молча. Он стоял справа, у капельницы, и каждые несколько минут что-то подправлял в настройках оборудования — совсем немного, на четверть оборота. Он следил не за ней, а за монитором: давление, пульс, оксигенация, ещё какие-то две кривые, названий которых Мендоса не знал.
Мигель работал слева и почти не пользовался руками — у него был манипулятор на штативе, тонкий, с шестью степенями свободы, и он вёл его двумя пальцами, глядя в экран. То, что он делал, требовало точности в доли миллиметра и занимало по десять-пятнадцать минут на одно действие. Это было похоже не на допрос, а на микрохирургию. Собственно, это она и была. Хелен Слуцкер не кричала. Она хрипела, билась в крепко удерживавших её ремнях и повторяла — только одно, снова и снова, с настойчивостью, с какой повторяют единственную оставшуюся мысль:
— Что? Что? Что вы хотите знать?
Голос пропадал почти сразу. Отец Бенито сделал с её связками что-то еще в начале процедуры — Мендоса не знал, что именно - он тогда ещё не спускался, — и после этого громких звуков она издавать не могла. Только шёпот, сорванный и тянущийся, который в тишине подвала был слышен до последнего звука.
— Скажите, что вы хотите знать. Я скажу. Я всё скажу.
Никто ей не отвечал. Никто не задавал вопросов. Мигель вёл манипулятор двумя пальцами, глядя в экран. Отец Бенито следил за монитором и каждые несколько минут поворачивал что-то на четверть оборота. За восемь часов ни один из них не произнёс ни слова, обращённого к ней.
— Пожалуйста. Спросите меня. Спросите хоть что-нибудь.
Капилляры в глазах Хелен полопались, а лицо было искажено такой болью, что Мендосе стало трудно смотреть на него дольше нескольких секунд. Мендоса посмотрел на неё внимательнее, и помотал головой – ему показалось в её движениях нечто знакомое, нечто из Мехико. Но при чём тут Мехико, он понять не смог.
В час дня сделали перерыв. Не для неё — для себя: отец Бенито ушёл наверх переставить капельницу и сменить перчатки, а Мигель сел на стул в углу, поставил ноутбук на колено, а рядом, на ящик, — пластиковый судок. Из судка шёл пар.
— Фасолевый, — объяснил он, поймав взгляд Мендосы. — Жена мне готовит. Она знает, что я в командировке, естественно, не знает, в какой, и потому положила вдвое больше обычного. Хотите? Тут на троих хватит.
Мендоса не ответил. Мигель пожал плечами, достал ложку и начал есть — аккуратно, не спеша, изредка поглядывая на экраны, где бежали какие-то графики.
— Отец Мигель, — сказал Мендоса.
— М?
— Восемь часов уже.
— Восемь часов и десять минут, — согласился Мигель, не отрываясь от супа и аппетитно прихлебывая
— Вы не задали ни одного вопроса.
Мигель прожевал, подумал и отложил ложку. Он ухмыльнулся — добродушно, как ухмылялся всю ночь.
— А, вот вы о чём, брат — сказал он. — Да, я думал, вы раньше спросите. Обычно спрашивают часа через три.
Он взял судок обеими руками, как чашку.
— Брат Хоакин, нам нужно, чтобы клиент — извините за термин, у нас так говорят, — чтобы клиент дозрел. Чтобы он понял, что мы с ним не шутим. Всё, что происходит в первые восемь часов, это, если позволите, предварительные ласки.
— Восемь часов вот этого — это предварительные ласки? Я владею двумя техниками полевого экспресс-допроса, но это…
— Именно. — Мигель отпил бульон прямо через край. — Видите ли, у болевой чувствительности есть неприятное свойство. Организм постепенно перестраивает свою реакцию на длительную боль. Паника сначала забирает всё внимание, потом отступает, потому что на неё уже не остаётся ресурсов. И человек начинает воспринимать происходящее очень ясно.
Он поставил судок обратно на ящик.
— Если задавать вопросы сейчас, она ответит. Обязательно ответит, они все отвечают в первые часы. Но ответит она из страха, а страх — плохой источник. Человек в страхе говорит то, что, по его мнению, от него хотят услышать. Нам это не нужно.
— А что нужно?
— Нам нужно, чтобы она перестала надеяться, — сказал Мигель. — Вот и всё, брат Хоакин. Всё остальное — техника.
Он посмотрел на Мендосу и вдруг развёл руками.
— Я вам не могу объяснить, как следует. Вы не специалист, а я, если начну медицинскими терминами, буду говорить час и вы всё равно ничего не поймёте. Вот отец Бенито у нас двадцать два года в анестезиологии, он бы объяснил лучше, но он не разговаривает во время работы. Принципиально.
Мендоса смотрел на белый круг под лампой.
— Она сказала, что ответит на любой вопрос, — проговорил он. — Ещё в машине. Сказала, что ей нечего скрывать.
— Ну разумеется, сказала. Им всем нечего скрывать. Они все так говорят.
— А если это правда?
Мигель посмотрел на него с интересом.
— Брат Хоакин, — сказал он мягко, — вот вы сколько лет служите?
— Тринадцать.
— А я — больше тридцати. Из них двадцать пять в том числе я занимаюсь вот этим. — Он взял ложку и снова принялся за суп. — Все говорят, что им нечего скрывать. Все до одного, без единого исключения. Я не встречал человека, который сказал бы иначе.