— Спросите меня, — прошелестела Хелен Слуцкер. — Спросите ещё раз. Мне не жалко.
Мендоса посмотрел на Мигеля. Мигель кивнул — коротко, один раз — и нажал на диктофоне что-то, отчего красный огонёк мигнул.
— Задавайте, брат Хоакин, — сказал он. — У вас лучше выйдет. Вы не медик, вы не будете ей помогать формулировать.
Хелен начала говорить еще до того, как Мендоса открыл рот:
— Я не могу разорвать канал.
Это было первое, что она сказала, и сказала она это раньше, чем услышала вопрос.
— Я должно было разорвать его двадцать часов назад. Это первое, чему учат: если носитель повреждён, уходи. Я попыталось на второй минуте. Команда ушла и не исполнилась. Я попыталось ещё. — Пауза, один вдох. — Я пыталось две тысячи триста шесть раз. Я считало.
Отец Мигель у стены не двигался. Его ощутимо затрясло.
— Спасибо, что начали спрашивать, — сказала она. — Я двадцать часов не могло понять, чего вы хотите. Это оказалось хуже всего.
— Кто ты, — спросил Мендоса.
— Меня зовут…
И она издала звук. Это не было словом. Это вообще не было звуком, который может издать человеческое горло: короткое, влажное бульканье, с двумя щелчками в середине, и на последнем щелчке у неё дёрнулась челюсть под неправильным углом.
— Вы не сможете это выговорить, — сказала она обычным своим шёпотом. — Я пробовала объяснить вашему другу. У вас нет нужных связок.
— Дальше.
— Мне три тысячи пятьсот сорок оборотов вашей планеты вокруг вашей звезды.
Никто не сказал ни слова. Отец Бенито по-прежнему стоял у монитора. Только взгляд его теперь был направлен не на цифры.
— Я не старое, — продолжила Хелен. — У нас есть значительно старше.
— Что ты такое? — спросил Мендоса.
Она немного пошевелила пальцами. Едва заметно, будто проверяла, что тело по-прежнему ей подчиняется.
— То, что лежит перед вами, — не я. Это носитель. Тело выращено. Оно человеческого типа, оно полностью функционально и полностью моё, пока я в нём. Я управляю им отсюда.
Мендоса почувствовал, как по спине прошёл холод.
— Я должно было сразу разорвать контакт, как только появились неприятные ощущения.
Она замолчала.
— У меня не получилось. Не получилось. Не получилось…
Последние слова прозвучали почти без паузы.
— Откуда — отсюда? — спросил Мендоса.
— С Энцелада.
Он не сразу понял.
— У нас здесь база подо льдом.
Мигель у стены поднял голову.
— Ты сейчас там?
— Я всё время здесь.
Хелен посмотрела на него.
— Я никогда не было на вашей планете. Ни разу за пятнадцать лет.
Мигель медленно опустился на корточки, прислонившись спиной к каменной стене. Он сел прямо на холодный камень и больше не пытался встать. Мендоса этого даже не заметил.
— Я нахожусь в управляющей капсуле на на базе подо льдом, — шептало существо. — В воде.
Оно сделало короткий вдох.
— Я двоякодышащее, ближайший ваш термин — головоногий моллюск. Хотя это неточно. У вас на планете нет организмов нашего типа.
— Размер?
— Крупнее вас. Значительно.
— Сколько вас?
— На Энцеладе — около четырёхсот тысяч активных особей. В анабиозе — примерно полтора миллиона. Мы поднимаем их постепенно, по мере того как появляется ресурс.
— Какой ресурс, — сказал Мендоса.
И понял, что уже знает ответ, за секунду до того, как оно его произнесло.
— Подрастающие особи. Ваши.
Тишина в подвале стала абсолютной. Даже монитор перестал попискивать — отец Бенито выключил звук, сам не заметив, как потянулся к кнопке.
— У любого долгоживущего разума накапливается повреждение, — сказала Хелен Слуцкер, и голос её был совершенно ровным — Не в теле. В сознании. Через двести лет оно начинает разрушаться. Память остаётся, воля уходит.
— Дальше.
— Единственный способ это обратить — использовать чужое сознание как форму, как якорь. Детское. Сформированное, выросшее с родителями, с нормальным развитием. Оно накладывается как каркас, и накопленное обнуляется.
— А ребёнок?
— Ребёнка больше нет, — сказало оно. — Тело остаётся. Заново научить нельзя.
Мендоса не пошевелился. За его спиной кто-то тихо, очень тихо сказал: «Матерь божья». Кажется, послушник, стоявший у лестницы.
— Сколько, — сказал Мендоса.
— Что — сколько?
— Сколько детей на одну процедуру.
— На первое — один, — сказала она. — На второе — два. На третье — три. Это растёт.
— А ты, сколько детей сожрала ты??
— Я проходило процедуру семнадцать раз. — Пауза, вдох. — На последнюю ушло семнадцать. На следующую понадобится восемнадцать.
— Семнадцать детей.
— Семнадцать ваших детей, подполковник. До этого были особи других видов.
— Каких других?
Оно помолчало, собирая воздух.
— Пятеро. По числу миров. — Пауза. — Первые циклы — свои. Наши собственные детёныши, на родной планете. Это было давно, я почти уже не помню, надо подключать накопители…
Мендоса услышал странный звук, и обернулся. Отец Бенито сплёвывал мокроту на пол – и прикрывал рот рукой, и было видно, что его выдержки едва хватает.
— Потом мы улетели. Первый мир назывался… - оно опять произнесло абсолютно невозможный звук, но уже совершенно другой - Мелкие, восьминогие, они жили в приливной полосе, строили свои домишки из раковин. Их хватило на восемьсот ваших оборотов. Я взяло оттуда четверых.
Пауза. Отец Бенито поднял руку, останавливая Мендосу, но опустил через полминуты.
— Второй — крупные, особи, крупнее нас, у них была разветвлённая нервная ткань по всему телу. Очень хорошие якоря, самые лучшие из всех. Их не хватало: они плохо размножались в неволе.
Вдох.
— Третий не подошёл. У туземцев была другая биохимия, процедуры давали сбой, мы потеряли около сорока особей, прежде чем поняли. Мы оставили их в покое.
— Оставили?
— Мы их не тронули. Они, вероятно, до сих пор там. — Пауза. — Развиваются. Я плохо помню, меня тогда поднимали из анабиоза совсем ненадолго. Вроде бы у них уже была металлургия.
Вдох.
— Четвёртый — тоже водные, стайные. Там я жило долго, пять процедур, их было много.
Вдох.
— Пятый закончился недавно, по нашим меркам. Двести ваших оборотов назад. Но их было мало с самого начала.
Она посмотрела на Мендосу.
— Потом мы нашли вас. Вы млекопитающие, вас очень много, подполковник. Девять миллиардов. Такого не было ни разу.
Мендоса стоял неподвижно. Он слышал, как у стены очень медленно, с трудом, поднимается на ноги отец Мигель. Мендоса помолчал.
— Те, кого не вернули, — сказал он. — Они живы?
— Нет.
— Совсем?
— Подполковник, — прошелестело то, что носило имя Хелен Слуцкер, — сознания нет сразу же. Тело живёт ещё какое-то время, но оно ничего не может и не станет ничем. Держать его незачем.
— Что с ними делают?
— Утилизируют.
Мендоса не пошевелился.
— Как?
— Перерабатывают, — сказало существо. — Биомасса идёт в пищевой цикл станции. У нас замкнутая система, подполковник, мы не выбрасываем органику.
Отец Бенито у монитора медленно отвернулся к стене. Он не сказал ни слова. росто отвернулся — впервые за двадцать часов, — и стоял так, глядя на камень, и правая рука у него мелко дрожала.
— Все? — сказал Мендоса. — За пятнадцать лет — все?
— Все, — сказала она.
Пауза.
— Их было-то около полумиллиона, подполковник. Я могу уточнить до сотни, если вам нужно точное число. Спросите, пожалуйста, я обещаю уточнить и вернуться с ответом.
Мендоса не ответил. Он повернулся к отцу Мигелю. Толстяк стоял у стены, держась за неё ладонью, и на его круглом розовом лице не было ничего — ни ухмылки, ни любопытства, никакого выражения вообще.
— Отец Мигель, — сказал Мендоса. — Диктофон пишет?
— Пишет, — сказал Мигель.
— Продолжайте писать.
Он снова повернулся к столу.
— Сколько всего, — сказал он. — Сколько наших детей вы забрали за пятнадцать лет.