Он вставил разъём. Экран засветился. Толстый уставился в него, и лицо у него стало совершенно другим — сосредоточенным, быстрым, без единой улыбки.
— Так. Третий контур — в норме. Питание — норма. Левая конечность… ага. Ага.
Он пощёлкал клавишами.
— Полковник, кто вас так?
— Учитель.
— Хм, — сказал толстый. — Хм-хм-хм.
Он смотрел в экран ещё секунд двадцать.
— Плечевой блок держится на двух точках из шести, — сказал он наконец. — Вам почти оторвали руку, полковник, и она у вас висит на честном слове и на оплётке. С Феррарой что?
— Ядро сохранено. Механика разрушена.
— Ядро сохранено — это главное. Ядро сохранено — это мы всё сделаем как было, вернется как миленький. — Толстый быстро отсоединил кабель и захлопнул лэптоп. — Так, вас надо наверх. Брат Гжегож, у вас есть машина? Нужна машина, наша уже уехала. В Толедо нет, в Толедо нельзя, надо в Мадрид, на Веласкес, там наши.
— Мигель, — сказал сухощавый от своего кофра.
— Что?
— Мы приехали сюда не за этим.
Толстый поднялся с корточек. Он весь был красный, щёки тряслись в негодовании.
— Отец Бенито, — сказал он, — у него плечевой блок висит на двух приводах. Ты хоть понимаешь, сколько стоит один такой блок и сколько их в мире?
— Понимаю. Девять.
— Семь! Семь, отец Бенито!
Сухощавый наконец выпрямился. Он посмотрел на толстого, потом на Сарди, потом на женщину у дальней стены.
— Полковника эвакуируют, когда подойдёт первая машина, — сказал он ровно. — Сейчас первой машины не будет, потому что подполковник Мендоса уводит хвост на север, и мы не знаем, чисто ли. Значит, полковник подождёт.
— Он подождёт, а блок за это время…
— Блок подождёт тоже.
Толстый постоял, тяжело дыша. Потом махнул рукой, вернулся к своему кофру, поднял его с пола и поставил на стол, рядом с чужим.
— Ладно, — сказал он совсем другим тоном, весёлым. — Ладно! Работаем. Кто у нас сегодня?
Он повернулся к дальней стене и только теперь по-настоящему посмотрел на женщину. Хелен Слуцкер смотрела на него в ответ.
— О, — сказал толстый. — Доброе утро, сеньорита.
Он подошёл ближе, сунул руки в карманы и склонил голову набок.
— Меня зовут Мигель. Я вообще-то нейрохирург, вот это вот всё, — он неопределённо повёл рукой в сторону кофров, — это, знаете, скорее хобби. А вон тот худой и мрачный — отец Бенито, он анестезиолог. Он нам сегодня будет очень нужен, потому что без него вы бы очень быстро умерли от болевого шока, а нам этого не надо.
— Мигель, — сказал сухощавый.
— Я налаживаю контакт, отец Бенито. Нас этому учили в Саламанке, вы помните?
Он снова посмотрел на женщину.
— Сеньора, я вам сразу скажу две вещи, чтобы потом не было недоразумений. Первая: мне вас искренне жаль. Вторая: это никак не повлияет на то, что будет дальше.
— Мне всё равно, — сказала Хелен Слуцкер. Мигель принял это спокойствие за обычную защитную реакцию. Люди перед болью вели себя по-разному: кто-то кричал заранее, кто-то замыкался, кто-то начинал торговаться, кто-то пытался убедить себя, что происходящее его не касается. Он видел всё это множество раз.
— Вот и славно — он обрадовался. — Терпеть не могу, когда начинают торговаться.
Он вернулся к столу и начал раскладывать инструменты. Сухощавый подошёл, поставил рядом капельницу и стал разбирать ампулы — быстро, без единого лишнего движения, по одному ему ведомому порядку.
— Бенито, — сказал толстый, не поворачиваясь. — А ты обратил внимание, какая тишина?
— Обратил.
— Вот у нас в Мостолес, когда работаешь, всё время что-нибудь гудит. Вентиляция, холодильник, машины за окном. А тут ничего.
Он взял со стола зажим, посмотрел на него и положил обратно.
— Два с половиной метра камня. Отсюда даже радио не выходит.
— Именно поэтому нас сюда и привезли, — сказал сухощавый.
— Да я не жалуюсь, — сказал толстый. — Я наоборот. Хорошее место.
Он поднял глаза на женщину и улыбнулся ей — широко, добродушно, совершенно искренне.
— Ну что, сеньорита. Приступим?
Кедр-7. Серверный зал. 06:31.
Тела унесли в двадцать минут седьмого. Их выносили по одному, в чёрных мешках, через грузовой выход, и Морозов ушёл вместе со вторым, не сказав ни слова. Техников он отправил ещё раньше. Кресла ментоскопов остались стоять посреди зала — пустые, с откинутыми щупами, и на подлокотнике одного лежал шлем, который Кракен успел снять сам. Под креслом Элиаса на бетоне было тёмное пятно. Его никто не стал вытирать. Остались двое. Сара сидела на полу, привалившись спиной к стойке, подтянув колени. Харпер стоял у главного экрана, скрестив руки, и смотрел на схему, где отметка объекта ровно горела в подвале под Толедо.
link: stable
masking: 100%
added latency: 0.31 ms
— Майки, — сказал Харпер. — Что там?
— Интенсивность обмена выросла, — сказал Майкрофт. — В четыре раза за последние сорок минут. Оболочка передаёт наверх плотный сенсорный поток, а оператор пытается выйти.
— То есть?
— То есть он пытается разорвать соединение. Одно и то же, много раз подряд.
Сара не подняла головы.
— Сколько раз?
— Сто девяносто четыре, — сказал Майкрофт.
Харпер медленно повернулся к экрану.
— Значит, там началось.
— По косвенным признакам — да. Характер обмена изменился скачком в шесть ноль восемь. Вероятнее всего, прибыли специалисты и приступили к работе.
Сара наконец подняла голову.
— Палачи, — сказала она.
В голосе было отвращение — открытое, без всякой попытки его спрятать.
— Дознаватели, — отстранённо поправил Майкрофт. — Палачи — это боевое подразделение Конгрегации, из них двое участвовали в захвате. Специалисты по допросу проходят по другой линии и к Палачам отношения не имеют. У них нет общего названия, в документах Конгрегации они обозначаются как вспомогательный медицинский персонал.
— Майки, я очень не хочу знать этих подробностей
— Я просто уточнил, Сара. Мне важно называть вещи правильно.
Харпер хмыкнул — коротко и невесело.
— Ты бы хоть иногда…
Он не договорил. Голос Майкрофта дёрнулся. Это прозвучало так, будто в записи пропустили кадр: слово оборвалось на середине, и вместо второй половины пошёл звук, которого в динамиках быть не могло — низкий, скребущий, не голосовой.
Сара вскинула голову.
— Майки?
added latency: 0.31 ms
added latency: 2.9 ms
added latency: 14.1 ms
WARNING: unhandled input class — sensory
— Я… — сказал Майкрофт.
И замолчал. Аватарка на главном экране стояла неподвижно, потом у неё дёрнулось плечо — один раз, резко, механически, совсем не так, как она двигалась пятнадцать лет.
— Майки. — Сара уже была на ногах. — Что происходит?
— Я не понимаю, что это, — сказал он очень быстро странным, искажённым голосом. — Сара, я не понимаю, что это. Оно идёт по обратному каналу. Я занимаю полосу, я в потоке, я принимаю то же, что принимает он, я всегда принимал то же, что принимает он, это визуальный и тактильный слой, это просто данные, я их фильтрую с начала операции, я их…
Голос оборвался.
WARNING: unhandled input class — sensory
WARNING: filter bypass — nociceptive channel
WARNING: filter bypass — nociceptive channel
WARNING: filter bypass — nociceptive channel
— Это не данные, — сказал Майкрофт.
Голос стал другим. Он поднялся на полтона и перестал быть ровным, сменившись на дрожание – рваное, хаотичное.
— Сара. Сара. Сара. Сара, это не данные. Это не только данные.
— Что это?!
— Я не знаю-знаю-знаю-незнаю-незнаю у меня нет для этого класса оно не фильтруется. Оно не фильтруется я пробую двести тысяч способов в секунду оно не фильтруется оно приходит до фильтра оно приходит раньше, чем я успеваю решить, что с ним делать… оно не фильтруется мама оно не фильтруется!