Подвал построили в тысяча пятьсот шестьдесят втором году, когда над ним ещё не было нынешнего здания, а город жил совсем другой жизнью. Изначально его предназначали под винный склад: здесь хранили бочки, выдерживали вино и пережидали жару, которая даже в каменных подземельях чувствовалась летом. За четыре с половиной столетия помещение успело сменить хозяев, эпохи и несколько назначений, но само почти не изменилось.
Над головой тянулся старый свод из тщательно тёсаного камня. Камни потемнели от времени и влаги, в швах местами проступила соль, а на стенах сохранились неглубокие следы от старых креплений, назначение которых уже никто не помнил. Стены, сложенные в два с половиной метра толщиной, глушили почти все звуки снаружи. Здесь даже собственные шаги казались приглушёнными и чужими. Пол представлял собой единую каменную плиту, уложенную непосредственно на скалу. Никакого подвала под подвалом не существовало: дальше начиналась земля, древняя порода, на которой всё это место стояло задолго до того, как здесь появились люди.
Единственный вход вёл вниз по короткой лестнице из двадцати одной ступени. В четыре сорок по ней осторожно спустили две алюминиевые кофры на колёсах, небольшой генератор и складной операционный стол. В разобранном виде стол и впрямь больше напоминал стремянку, чем оборудование, способное выдержать хирургическую процедуру.
Работали быстро и почти без разговоров. В старом помещении особенно странно звучали современные вещи: тихое жужжание электроприводов, щелчки фиксаторов, короткие сигналы диагностических приборов. Холодный белый свет постепенно вытеснил желтоватую темноту подземелья, кабели потянулись вдоль стен, а на старом камне появились ровные тени от стоек и аппаратов. К пяти часам подвал уже невозможно было принять за винный склад.
В нём всё ещё оставались свод шестнадцатого века, стены толщиной в два с половиной метра и пол, лежавший прямо на скале, но теперь среди них стояла операционная — современная, стерильная и совершенно чужая этому месту. Словно будущее на несколько часов заняло помещение, которое слишком долго принадлежало прошлому.
Хелен Слуцкер сидела у дальней стены, на стуле, пристёгнутая по рукам, ногам и поперёк груди. Она молчала уже сорок минут — с того момента, как её сюда внесли.
Гжегож стоял у лестницы. Сарди сидел у стены напротив, притянув левую руку к корпусу стяжкой, и не двигался.
Специалисты приехали в пять ноль восемь на обычном белом фургоне с выцветшей надписью медицинской лаборатории из Мостолес. Ничего примечательного: таких машин по утрам было достаточно, и водитель выглядел так, будто везёт очередную партию расходников в одну из городских клиник.
Первым из машины вышел мужчина лет пятидесяти пяти. Он был очень худым, почти иссохшим, с длинными кистями и тонкими пальцами хирурга. Лицо его казалось собранным вокруг носа: острый прямой профиль, впалые щёки, узкий подбородок. Серые брюки, тёмный свитер, удобные туфли — никакой формы, никаких знаков отличия.
Он достал из фургона свой кофр и понёс его сам.
Рядом уже стояли четверо молодых послушников, готовых помочь, но он лишь коротко качнул головой. Не потому, что не доверял им - просто не любил, когда кто-то трогал его оборудование. В подвал он спустился первым. Он шёл уверенно, не глядя под ноги, будто спускался здесь не впервые, хотя видел помещение впервые. Поставил кофр на пол, оглядел операционную. Сначала свет, потом расстояние между столом и стеной. Положение генератора. Высоту креплений. Точки подключения. И только после этого — людей.
— Света мало.
— Есть прожектор, — сказал Гжегож.
Мужчина посмотрел на него.
— Прожектор — это не свет, брат. Прожектор — это тень.
Он присел перед кофром и открыл замки. Внутри всё лежало на своих местах: инструменты, ампулы, датчики, тонкие кабели, несколько металлических предметов, назначение которых человек без медицинского образования принял бы за инструменты из какого-нибудь средневекового музея.
Для него это был рабочий набор.
— Наверху в машине бестеневая лампа, третий ящик слева. Пусть принесут.
Он говорил так же, как говорил бы перед обычной операцией.
Вторым появился толстяк. Он был лет на десять моложе коллеги, совершенно круглый, розовый, с добродушным лицом и клетчатой рубашкой, выпущенной поверх брюк. На лестнице он тяжело сопел и держался ладонью за стену, осторожно проверяя каждую стёртую ступень. Но стоило ему добраться до последней, как усталость исчезла. Он поднял голову, и застыл.
— Ох ты боже мой.
Он оглядел свод с таким восхищением, словно его привели не в подземную операционную, а в собор.
— Шестнадцатый век! Братья, вы посмотрите, какая кладка.
Он подошёл к стене и осторожно провёл пальцами по старому камню.
— Это же ручная работа, сейчас никто так не делает. У меня тётка в Валенсии живёт в доме тысяча девятьсот семьдесят второго года, так там штукатурка сыплется, а тут четыреста пятьдесят лет — и хоть бы что.
Первый специалист даже не поднял головы от кофра.
— Не трогай стену.
— Почему?
— Пыль.
— Какая пыль? Ты посмотри, какая кладка.
Он всё-таки убрал руку, но продолжал разглядывать помещение с искренним удовольствием, потом мельком мазнул взглядом запястье.
— Влажность тридцать пять, температура пятнадцать.
Он довольно кивнул.
— Идеально.
В его голосе впервые прозвучало что-то похожее на профессиональный интерес.
— Знаешь, где такие условия? В винных подвалах. Так это он и есть.
Он оглядел оборудование, операционный стол, светильники и наконец улыбнулся.
— Отец Бенито, я ж тебе говорил, что нам когда-нибудь достанется приличное помещение!
Гжегож посмотрел на него.
— Для чего приличное, брат Мигель?
Толстяк пожал плечами.
— Для работы.
Он сказал это совершенно буднично. Потом открыл свой кофр. Внутри, рядом с нейрохирургическими инструментами, лежали средства фиксации и несколько предметов, которые не имели никакого отношения к лечению. Но он относился к ним с той же аккуратностью. Для него не существовало принципиальной разницы между операцией и допросом. В обоих случаях требовалось одно и то же: знание человеческого тела, точность движений и полное понимание того, где проходит граница между болью, потерей сознания и необратимым повреждением. Он знал эту границу лучше большинства людей на планете. И тут толстый увидел полковника Сарди. Он замер посреди подвала, и с лица у него разом сползло всё жизнерадостное выражение.
— Madre de Dios, — прошипел он. Потом бросил свой кофр прямо на пол — тот стукнул о плиту, и внутри что-то звякнуло — и пошёл к креслу у стены быстрым, неожиданно лёгким для его сложения шагом.
— Полковник! Полковник, вы меня слышите? Сарди, ты здесь, сын мой?
Голубые кольца глаз медленно повернулись к нему.
— Слышу.
— Так, не двигайтесь. Вообще не двигайтесь, я вас очень прошу. — Толстый уже сидел перед ним на корточках и осторожно, двумя пальцами, брал стяжку, притянувшую левую руку. — Кто тебе это наложил?
— Я.
— Сам?
— Сам.
— Вы себе этим передавили третий шлейф, — сказал толстый, справившись с волнением и вернув себе чуть более деловой тон. — Он идёт вот тут, под ключицей. У вас приводы в предплечье ещё рабочие, они пытаются отработать, а команда не доходит, потому что вы её пережали. Чувствуете, как дёргается?
— Я не чувствую.
— Вот именно поэтому и надо было дождаться меня, а не пережимать самому. — Он аккуратно перерезал стяжку маленькими ножницами, извлечёнными откуда-то из кармана рубашки. — Томас! Кофр мой подай, только осторожно, там ноутбук.
Брат-послушник подал. Толстый откинул крышку, вытащил потёртый лэптоп, положил его прямо на колено и размотал короткий кабель с разъёмом, какого поляк раньше не видел.
— Полковник, я сейчас подключусь к сервисному порту. Он у вас за левым ухом, под пластиной. Больно не будет, вы всё равно ничего не чувствуете.