— Что вы имеете в виду?
— Я имею в виду, что она заговорит, — сказал Росси. — Или не заговорит. Оба варианта плохи.
Он загнул палец.
— Допустим, заговорит. Она расскажет нам то, что сочтёт нужным. Мы не сможем проверить ни одного её слова, потому что для проверки у нас нет ни одного независимого источника. Мы получим версию, которая, скорее всего, будет правдоподобной и, скорее всего, будет ложью, и будем строить на ней политику Церкви.
Он загнул второй.
— Допустим, не заговорит. Тогда через сутки у нас в подвале лежит представитель чужой цивилизации, и мы не знаем, что с ним делать дальше. Отпустить нельзя — она выйдет и всё расскажет. Держать бесконечно тоже нельзя.
Он чуть двинул плечами.
— Убить, ваше преосвященство, можно. Я говорю это прямо, потому что в нашем ремесле такие вещи произносят вслух, иначе потом выясняется, что все подумали об одном и никто не сказал. Можно. И это будет убийство женщины, которая нам ничего лично не сделала, ради сведений, которых мы не получили.
— А третий вариант, — сказал Росси, — самый вероятный и самый скверный. Она заговорит охотно, подробно и убедительно, и через сутки мы отпустим её сами, потому что нам покажется, что мы всё выяснили. И только года через три поймём, что она сказала ровно то, что ей велели сказать на такой случай.
— Вы полагаете, у них предусмотрен такой случай?
— Ваше преосвященство, у нас с вами предусмотрен. У русских предусмотрен. У всех предусмотрен. — Росси развёл руками. — Я исхожу из того, что они устроены так же, как и мы. Ничего другого мне не остаётся: других разумных я не встречал.
Кардинал положил ладонь на закрытую папку.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда я тоже назову вещи своими именами.
Он говорил медленно, как человек, который формулирует не для собеседника, а для себя.
— Пятнадцать лет, Паоло, мы делаем вид, что происходящее — это политика. Что существуют русские, существуют пришельцы, существуют квоты и договорённости, и что Церковь в этом положении ведёт себя разумно: сохраняет присутствие, отстаивает интересы, торгуется за то, за что можно торговаться. Мы даже нашли для этого формулировки. Я сам их писал.
Он посмотрел на фотографию.
— И всё это время у нас не было ни одного факта. Ни единого. Мы знаем о них ровно то, что они сами о себе сообщили в двадцать шестом году, и с тех пор не смогли проверить ни одного слова. Мы приняли на веру всё: их происхождение, их намерения, их объяснения. Богословие, Паоло, у нас строится на свидетельстве, а свидетельство должно быть проверено. У нас нет свидетельства. У нас есть их заявление.
— Ваше преосвященство…
— Я понимаю, что это оправдание. — Конти поднял руку. — Я его произношу вслух именно потому, что это оправдание, и потому что я хочу услышать, как оно звучит, прежде чем произнесу его перед кем-нибудь ещё.
Он помолчал.
— Как оно звучит, Паоло?
Росси подумал.
— Убедительно, — сказал он. — Это и плохо.
Полоса света на ковре доползла до ножки стола и остановилась. Конти подвинул к себе лист, взял карандаш — простой, деревянный, он писал только такими и держал их в стакане на углу стола — и положил перед собой.
— Хорошо. Охрана четвертого уровня. Сколько нужно будет людей?
— Трое на одного, — сказал Росси.
Он стоял у окна, повернувшись к улице спиной, и в руках у него была вересковая трубка, которую он последние десять минут не раскуривал, а просто держал, перекладывая из ладони в ладонь.
— Четверо – хмуро буркнул кардинал и сломал карандаш пополам.
Росси помолчал. Потом всё-таки полез в карман за кисетом.
— Вы закладываете просадку.
— Я закладываю ещё пятьдесят секунд. — Конти следил, как тот набивает трубку. — Если братья не закончат за полминуты, вторая половина будет не работать, а отходить. Мне это считали математики, я вам тогда же показывал таблицу.
— Показывали. — Росси примял табак большим пальцем, не глядя. — Ваше преосвященство, таблица у вас построена на чистом времени контакта. А я вам скажу по-другому: контакт — это не вся работа.
Он поднял два пальца.
— Характерное время операции в отеле — минута сорок. От входа до ухода с объектом. Из них на саму работу уходит секунд двадцать пять, остальное — вход, вскрытие дверей, проверка помещений и отход. И вот в этом «остальном» братья уже в разгоне. Значит, к моменту, когда они доберутся до неё, у них позади уже сорок секунд под нагрузкой. — Росси чиркнул спичкой, раскурил, погасил, помахав ею. — На саму работу остаётся десять. Если она окажется не тем, чем мы думаем, десяти не хватит ни на что.
Конти положил обломки карандаша на стол.
— Поэтому мне и нужны будут шестеро бойцов, из них двое свежих, которых я держу в машине и не пускаю внутрь до сигнала.
Росси примял табак большим пальцем, не глядя, привычно.
— Разрешите? — Росси кивнул на трубку.
— Курите, Паоло. Только в окно.
Генерал-командор открыл створку. В кабинет ворвался уличный шум — гудели машины, чья-то музыка из проехавшего кабриолета, женский смех снизу, — и вместе с ним тёплый воздух, от которого золотая пыль в луче на секунду завихрилась.
Он раскурил, выпустил первый дым наружу и остался стоять у проёма.
— Сколько на неё? — спросил Конти.
— Шестеро. Двое Учителей.
Карандаш остановился.
— Двое? Не многовато? Вы обескровите Жандармерию, у вас-то столько Учителей нет.
Кардинал прошёл к шкафу у стены — тёмному, ореховому, с застеклённым верхом, — открыл нижнюю дверцу и достал бутылку и две рюмки. Это был херес-де-ла-Фронтера, его присылали два раза в год из монастыря в Андалусии, и Конти держал его для двух случаев: когда приезжал брат из Аргентины и когда предстояло что-нибудь, чего не хотелось.
Он налил и одну рюмку поставил на подоконник, рядом с Росси.
— Ваше преосвященство, я на службе.
— Мы все всегда на службе Господу, — наставительно сказал Конти, подняв указательный палец вверх. — Пейте, Паоло, Hic est enim calix sanguinis mei[40].
Росси взял рюмку двумя пальцами, посмотрел на просвет и выпил. Кардинал вернулся к столу со своей рюмкой, но пить не стал — поставил рядом с листом.
— Двадцать два, — сказал он. — Из них двое, которых мне некем заменить.
— Да.
— Кто?
Росси затянулся и выдохнул дым в окно.
— Накамура и Гжегож.
Конти посмотрел на лист. Он не стал ничего говорить, и Росси не стал ничего добавлять. С улицы поднимался тёплый вечерний воздух и запах чужой еды — кто-то на первом этаже жарил на оливковом масле.
— А если ваш подполковник всё-таки прав и там русские Учителя? — спросил кардинал. Росси пожал плечами. Трубка в его руке дважды мигнула красным.
— Тогда и двадцати двух не хватит, и батальона не хватит. Мы не сможем ничего противопоставить двум русским Учителям. Точнее, сможем, но это будет полномасштабная общевойсковая операция в центре Мадрида. Нас распнут.
— Я помню Джайпур.
— Я тоже, ваше преосвященство.
Он отвернулся от окна и прошёл обратно к своему креслу, держа трубку в опущенной руке, — сел тяжело, и кресло под ним скрипнуло.
— Поэтому я и отбрасываю его предположение, — сказал он. — Не потому, что он плохо разбирается. Он прекрасно в этом понимает, наверное, это единственное, в чем этот мясник понимает, я читал его материалы, там нет ни одной лишней строчки. Я отбрасываю, потому что, если он прав, операции не будет вообще и обсуждать нам с вами нечего.
Конти взял свою рюмку и наконец выпил — одним движением, коротко.
— Паоло, — сказал он, ставя её на стол донышком вниз. — Вы понимаете, что вы сейчас сделали?
— Понимаю, ваше преосвященство. Я выбрал удобное допущение.
— Да.
— Я делаю так всю жизнь. — Росси снова раскурил погасшую трубку, чиркнув спичкой о коробок. — Иначе не выходит ни одной операции. Всегда есть вариант, при котором лучше сидеть дома, и он всегда самый вероятный.