Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что она заговорит, — сказал Росси. — Или не заговорит. Оба варианта плохи.

Он загнул палец.

— Допустим, заговорит. Она расскажет нам то, что сочтёт нужным. Мы не сможем проверить ни одного её слова, потому что для проверки у нас нет ни одного независимого источника. Мы получим версию, которая, скорее всего, будет правдоподобной и, скорее всего, будет ложью, и будем строить на ней политику Церкви.

Он загнул второй.

— Допустим, не заговорит. Тогда через сутки у нас в подвале лежит представитель чужой цивилизации, и мы не знаем, что с ним делать дальше. Отпустить нельзя — она выйдет и всё расскажет. Держать бесконечно тоже нельзя.

Он чуть двинул плечами.

— Убить, ваше преосвященство, можно. Я говорю это прямо, потому что в нашем ремесле такие вещи произносят вслух, иначе потом выясняется, что все подумали об одном и никто не сказал. Можно. И это будет убийство женщины, которая нам ничего лично не сделала, ради сведений, которых мы не получили.

— А третий вариант, — сказал Росси, — самый вероятный и самый скверный. Она заговорит охотно, подробно и убедительно, и через сутки мы отпустим её сами, потому что нам покажется, что мы всё выяснили. И только года через три поймём, что она сказала ровно то, что ей велели сказать на такой случай.

— Вы полагаете, у них предусмотрен такой случай?

— Ваше преосвященство, у нас с вами предусмотрен. У русских предусмотрен. У всех предусмотрен. — Росси развёл руками. — Я исхожу из того, что они устроены так же, как и мы. Ничего другого мне не остаётся: других разумных я не встречал.

Кардинал положил ладонь на закрытую папку.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда я тоже назову вещи своими именами.

Он говорил медленно, как человек, который формулирует не для собеседника, а для себя.

— Пятнадцать лет, Паоло, мы делаем вид, что происходящее — это политика. Что существуют русские, существуют пришельцы, существуют квоты и договорённости, и что Церковь в этом положении ведёт себя разумно: сохраняет присутствие, отстаивает интересы, торгуется за то, за что можно торговаться. Мы даже нашли для этого формулировки. Я сам их писал.

Он посмотрел на фотографию.

— И всё это время у нас не было ни одного факта. Ни единого. Мы знаем о них ровно то, что они сами о себе сообщили в двадцать шестом году, и с тех пор не смогли проверить ни одного слова. Мы приняли на веру всё: их происхождение, их намерения, их объяснения. Богословие, Паоло, у нас строится на свидетельстве, а свидетельство должно быть проверено. У нас нет свидетельства. У нас есть их заявление.

— Ваше преосвященство…

— Я понимаю, что это оправдание. — Конти поднял руку. — Я его произношу вслух именно потому, что это оправдание, и потому что я хочу услышать, как оно звучит, прежде чем произнесу его перед кем-нибудь ещё.

Он помолчал.

— Как оно звучит, Паоло?

Росси подумал.

— Убедительно, — сказал он. — Это и плохо.

Полоса света на ковре доползла до ножки стола и остановилась. Конти подвинул к себе лист, взял карандаш — простой, деревянный, он писал только такими и держал их в стакане на углу стола — и положил перед собой.

— Хорошо. Охрана четвертого уровня. Сколько нужно будет людей?

— Трое на одного, — сказал Росси.

Он стоял у окна, повернувшись к улице спиной, и в руках у него была вересковая трубка, которую он последние десять минут не раскуривал, а просто держал, перекладывая из ладони в ладонь.

— Четверо – хмуро буркнул кардинал и сломал карандаш пополам.

Росси помолчал. Потом всё-таки полез в карман за кисетом.

— Вы закладываете просадку.

— Я закладываю ещё пятьдесят секунд. — Конти следил, как тот набивает трубку. — Если братья не закончат за полминуты, вторая половина будет не работать, а отходить. Мне это считали математики, я вам тогда же показывал таблицу.

— Показывали. — Росси примял табак большим пальцем, не глядя. — Ваше преосвященство, таблица у вас построена на чистом времени контакта. А я вам скажу по-другому: контакт — это не вся работа.

Он поднял два пальца.

— Характерное время операции в отеле — минута сорок. От входа до ухода с объектом. Из них на саму работу уходит секунд двадцать пять, остальное — вход, вскрытие дверей, проверка помещений и отход. И вот в этом «остальном» братья уже в разгоне. Значит, к моменту, когда они доберутся до неё, у них позади уже сорок секунд под нагрузкой. — Росси чиркнул спичкой, раскурил, погасил, помахав ею. — На саму работу остаётся десять. Если она окажется не тем, чем мы думаем, десяти не хватит ни на что.

Конти положил обломки карандаша на стол.

— Поэтому мне и нужны будут шестеро бойцов, из них двое свежих, которых я держу в машине и не пускаю внутрь до сигнала.

Росси примял табак большим пальцем, не глядя, привычно.

— Разрешите? — Росси кивнул на трубку.

— Курите, Паоло. Только в окно.

Генерал-командор открыл створку. В кабинет ворвался уличный шум — гудели машины, чья-то музыка из проехавшего кабриолета, женский смех снизу, — и вместе с ним тёплый воздух, от которого золотая пыль в луче на секунду завихрилась.

Он раскурил, выпустил первый дым наружу и остался стоять у проёма.

— Сколько на неё? — спросил Конти.

— Шестеро. Двое Учителей.

Карандаш остановился.

— Двое? Не многовато? Вы обескровите Жандармерию, у вас-то столько Учителей нет.

Кардинал прошёл к шкафу у стены — тёмному, ореховому, с застеклённым верхом, — открыл нижнюю дверцу и достал бутылку и две рюмки. Это был херес-де-ла-Фронтера, его присылали два раза в год из монастыря в Андалусии, и Конти держал его для двух случаев: когда приезжал брат из Аргентины и когда предстояло что-нибудь, чего не хотелось.

Он налил и одну рюмку поставил на подоконник, рядом с Росси.

— Ваше преосвященство, я на службе.

— Мы все всегда на службе Господу, — наставительно сказал Конти, подняв указательный палец вверх. — Пейте, Паоло, Hic est enim calix sanguinis mei[40].

Росси взял рюмку двумя пальцами, посмотрел на просвет и выпил. Кардинал вернулся к столу со своей рюмкой, но пить не стал — поставил рядом с листом.

— Двадцать два, — сказал он. — Из них двое, которых мне некем заменить.

— Да.

— Кто?

Росси затянулся и выдохнул дым в окно.

— Накамура и Гжегож.

Конти посмотрел на лист. Он не стал ничего говорить, и Росси не стал ничего добавлять. С улицы поднимался тёплый вечерний воздух и запах чужой еды — кто-то на первом этаже жарил на оливковом масле.

— А если ваш подполковник всё-таки прав и там русские Учителя? — спросил кардинал. Росси пожал плечами. Трубка в его руке дважды мигнула красным.

— Тогда и двадцати двух не хватит, и батальона не хватит. Мы не сможем ничего противопоставить двум русским Учителям. Точнее, сможем, но это будет полномасштабная общевойсковая операция в центре Мадрида. Нас распнут.

— Я помню Джайпур.

— Я тоже, ваше преосвященство.

Он отвернулся от окна и прошёл обратно к своему креслу, держа трубку в опущенной руке, — сел тяжело, и кресло под ним скрипнуло.

— Поэтому я и отбрасываю его предположение, — сказал он. — Не потому, что он плохо разбирается. Он прекрасно в этом понимает, наверное, это единственное, в чем этот мясник понимает, я читал его материалы, там нет ни одной лишней строчки. Я отбрасываю, потому что, если он прав, операции не будет вообще и обсуждать нам с вами нечего.

Конти взял свою рюмку и наконец выпил — одним движением, коротко.

— Паоло, — сказал он, ставя её на стол донышком вниз. — Вы понимаете, что вы сейчас сделали?

— Понимаю, ваше преосвященство. Я выбрал удобное допущение.

— Да.

— Я делаю так всю жизнь. — Росси снова раскурил погасшую трубку, чиркнув спичкой о коробок. — Иначе не выходит ни одной операции. Всегда есть вариант, при котором лучше сидеть дома, и он всегда самый вероятный.

вернуться

40

Сие есть кровь Моя Нового Завета (лат). Это чудовищное кощунство, произнесённое совершенно всерьёз, потому что кардинал произносит слова от первого лица, то есть от лица Христа, как на литургии.

1141
{"b":"982732","o":1}