Он помолчал.
— Вербовку я не подтвердил, ваше преосвященство. Вместо этого я наткнулся на другое, и вот об этом я прошу разрешения доложить подробно, потому что сам не понимаю, что это значит.
— Докладывайте.
— Мадридский узел работает по одному и тому же расписанию тринадцать месяцев подряд. Каждый третий четверг прилетает делегация. Резиденция на Кастельяна, переговоры в здании торгпредства в пятницу утром, вылет в пятницу вечером. Тринадцать раз, ваше преосвященство. Ни одного отклонения — ни по датам, ни по времени, ни по маршруту от аэропорта.
Он выложил расписание.
— В составе делегации постоянно присутствует одно и то же лицо. Хелен Слуцкер.
Росси у стены чуть шевельнулся. Это было первое его движение за двенадцать минут.
— Вы уверены? — спросил Конти.
— Я видел её лично дважды: девятого августа и позавчера. Второй раз с расстояния около сорока метров. — Мендоса подвинул первую фотографию. — Снимок позавчерашний, через стекло машины.
На фотографии невысокая женщина лет сорока в сером пальто выходила из подъезда и поправляла ремень сумки. Лицо было обыкновенное, ничем не примечательное. Короткая стрижка. Вокруг никого. Конти смотрел на снимок довольно долго. Лицо было ему знакомо, и знакомо совсем не так, как бывают знакомы лица публичных людей. Хелен Слуцкер не особо показывалась на публике, но и не скрывалась специально. За пятнадцать лет не появилось ни одного официального снимка, ни одной записи переговоров, ни одного протокольного кадра — в двадцать шестом году стороны договорились, что персоналии не раскрываются, и русские соблюдали это условие тщательнее, чем любое другое.
Кардинал знал её по трём фотографиям, добытым разведкой Ордена за пятнадцать лет. Одна была сделана в Женеве в тридцать первом, из окна дома напротив, и на ней был виден только затылок и половина щеки. Сейчас перед ним лежала четвёртая. Позавчерашняя, снятая с сорока метров через стекло машины, — и на ней невысокая женщина лет сорока в сером пальто выходила из подъезда и поправляла ремень сумки, потому что он сползал.
— Продолжай, сын мой, — сказал кардинал.
— Дальше то, из-за чего я приехал лично, а не прислал бумагу.
Мендоса чуть переменил положение ног.
— Ваше преосвященство, последние годы моя работа в значительной степени состояла в том, чтобы смотреть на чужую охрану. Я знаю, как ведут себя наши, как американцы, как работают картели и как русские. У каждой школы свой почерк, и почерк обычно виден за десять минут наблюдения.
Он положил ладонь на карту квартала.
— Охрана Слуцкер — четверо человек, русские, по повадкам - армейские возвышенные. По движению и по манере держать дистанцию - четвёртый уровень, один предположительно пятый. Оружия открыто не носят. Это нормально.
— А что ненормально?
— Всё остальное. — Мендоса поднял глаза. — Маршрут от аэропорта один и тот же тринадцать раз. Время выезда колеблется в пределах шести минут. Отсечки не ставят вообще: ни головной машины, ни замыкающей, ни контрольного проезда. В отеле занимают один и тот же этаж, причём Слуцкер всегда в одном и том же номере. Вечером в четверг она дважды на моей памяти выходила пешком — один раз в аптеку на углу, один раз просто пройтись, и с ней шли двое. Ваше преосвященство, я хочу быть точным. Это не плохая охрана. Эти люди обучены хорошо, я видел, как они двигаются рядом с объектом. Это охрана, которая пятнадцать лет не сталкивалась ни с одной попыткой атаки. Разница между хорошей охраной и хорошей охраной, которую никогда не прощупывали, примерно такая же, как между стрелком на стрельбище и стрелком под огнём.
— И что это значит?
— Я не знаю, ваше преосвященство. — Мендоса сказал это прямо. — У меня два объяснения, и оба меня не устраивают. Либо русские действительно за пятнадцать лет разучились предполагать, что на неё кто-то посягнёт, — а это странно, потому что сами они параноики, я с против них работал и знаю. Либо они точно знают что-то, чего не знаю я, и поэтому не считают нужным стараться.
Он выпрямился.
— Второе меня беспокоит гораздо сильнее. Потому что, если человека можно не охранять, значит, с ним что-то не так.
В кабинете стало тихо. Где-то внизу, в глубине дома, стукнула дверь, и женский голос сказал что-то по-итальянски — коротко, что--то про обед.
— Это всё? — спросил Конти.
— Это всё, ваше преосвященство. Наблюдение я свернул, людей вывел, материалы здесь. — Мендоса кивнул на папку. — Выводов я не делаю, это не мой уровень. Я докладываю то, что видел, и то, чего не понимаю.
Кардинал кивнул и перекрестил Мендосу.
— Спасибо, подполковник, можете быть свободны.
Мендоса коротко наклонил голову, повернулся и вышел. Дверь он прикрыл за собой тихо. Некоторое время в кабинете никто не говорил. Потом Росси встал, кресло скрипнуло, подошёл к столу, взял фотографию и стал её рассматривать, держа далеко от глаз, как делают дальнозоркие.
— Четверо человек, — сказал он.
— Да, Паоло.
— Ваше преосвященство, мы с вами в этом ремесле давно, и я должен сказать вам неожиданное. У Папы охрана девяносто шесть человек штатно и до двухсот сорока при выездах. У президента Конфедерации, по нашим данным, около трёхсот в трёх кольцах охраны, там микроб не проскользнёт. У председателя КНР ещё больше. Даже вас охраняет десяток Ветеранов на официальных мероприятиях. А одного из существ, которые пятнадцать лет назад переписали устройство мира, — четверо возвышенных.
Он вернулся к своему креслу, но садиться не стал.
— Мендоса прав в одном: так себя не ведут. Но он неправ в объяснениях. Он предложил два, а их три.
— И какое же?
— Третье в том, что охрана здесь не для неё, — сказал Росси. — Она для нас. Четверо человек — это не защита, это вежливость. Так сопровождают гостя, а не охраняют принципала. Русские не считают, что её нужно защищать, потому что понимают: если на неё кто-то нападёт, вопрос решится сам собой, и эти четверо будут нужны разве что затем, чтобы потом засвидетельствовать событие.
Конти долго молчал.
— Вы предполагаете, что она сама по себе представляет угрозу?
— Я думаю, что русские так считают. Это не одно и то же, но для нас важнее второе.
Кардинал поднялся. Он делал это медленно — ему было шестьдесят восемь, и, в отличие от половины коллегии, он не проходил процедуру даже тайно, о чём никогда не говорил и о чём все знали. Он подошёл к окну и встал спиной к свету. Внизу по Санто-Спирито шли люди с пакетами из магазинов. У витрины напротив стояла женщина и возбуждённо разговаривала по телефону, придерживая локтем сумку.
— Паоло, — сказал он, не оборачиваясь. — Я хочу, чтобы вы сейчас меня остановили.
— Слушаю, ваше преосвященство.
— Последние четыре минуты я думаю не о том, о чём должен. Я должен думать о том, что русские перестали бояться и что это признак чего-то дурного. А я думаю о том, что женщина, которая распоряжается полусотней тысяч детей в год, ночует в отеле на Кастельяна, выходит вечером в аптеку, и рядом с ней всего два бойца охраны.
Он повернулся. Против света выражения его лица было не разобрать.
— Мне не нравится ход моих мыслей. Остановите меня, Паоло.
Росси не стал отвечать сразу. Он опустился в кресло, сцепил пальцы на животе и некоторое время смотрел на ковёр.
— Я вас не остановлю, ваше преосвященство, — сказал он наконец. — Я вам скажу другое, а вы решайте сами. Я думаю об этом с начала доклада. Мендоса, подозреваю, думает об этом уже давно, и потому не сделал ни одного вывода: он офицер, он понимает, что выводы тут не по его честь. Он положил нам материал на стол и ушёл, чтобы мы сделали это сами.
— Паоло!
— Я договорю, ваше преосвященство. — Росси говорил неторопливо, тяжело, как говорят люди, привыкшие, что их не перебивают. — Я много лет отвечаю за то, чтобы мысли, приходящие в такие кабинеты, либо превращались в операции, либо не приходили вовсе. И я вам сейчас скажу единственное, что имеет значение. Вопрос не в том, можем ли мы её взять. Судя по докладу — можем, и, вероятно, незадорого. Вопрос в том, что мы будем делать с ней после.