— Для меня вы самая желанная женщина, — не согласился с ней Головин. — Ни в ком я не видел столько нежности, сколько в вас. Даже от матери я не получал столько заботы, сколько дарите вы мне. И вы романтичны.

— Я? Нет уж, увольте!

— Романтичны! Вы не грезите принцами, но в первую же нашу встречу пошли на поводу своего сердца и позволили себе обратиться ко мне по имени.

— Это случайно вышло, — смутилась она. — Вы сами говорили, что у нас разные менталитеты.

— И часто вы обращались к посторонним мужчинам по домашнему имени?

Ольга хотела было выпалить, что как мужчины представлялись, так она к ним обращалась, но это было другое. Она удивлённо посмотрела на Головина и призналась:

— Меня тогда Демьян сильно отчитал…

Головин одобряюще кивнул и вернулся к поднятой теме:

— Вы изысканно одеваетесь, но другие этого не видят, потому что вся ваша одежда выбивается из рамок. Я видел знатных женщин, одетых в поход — и это был ужас! Они рядились в мужские штаны и выглядели посмешищем. Вы же элегантны, соблазнительны и рядом с вами хочется распрямить плечи, втянуть живот, выглядеть молодцом!

— Вы поэт! Не в том смысле, что умело рифмуете слова, а видите то, чего не видят другие, — с нежностью произнесла Оля. — А про хрупкость что-нибудь скажете?

— Вы хрупкая. Не телом, а душой. Вы ранимы, хотя опыт прожитых лет прикрыл вас броней. Поэтому я прошу вас всегда быть осторожной в высказываниях. Вас могут обидеть, а мне бы этого не хотелось.

— Наверное, вы правы. Я видела женщин, похожих на маленьких пичужек, но характер у них был стальной. От них ничего не ждали, не требовали, а они доказывали, что могут соперничать с мужчинами и превосходить их.

— Вот именно. Не знаю, как так выходит, но мы все часто заблуждаемся, судя по внешности. Никто кроме вас не разглядел во мне мужчину, который может нравиться.

— Почувствовала сердцем, — напомнила ему Ольга и пересела к нему на диван. Прижалась к нему, положив голову на плечо. Рядом с ним ей стало спокойней. Внутреннее напряжение отступило.

Вскоре Оля почувствовала, что Головин заснул. Стараясь его не тревожить, уложила его, а сама попросила проводника принести чаю и пирогов из станционного буфета. Ее вновь охватило чувство тревоги, как в прошлую поездку. Во время стоянки она вышла на перрон, переговорила с Демьяном, подошедшим к её вагону и убедившись, что у его семьи и унтеров, которых Головин все же сумел взять с собой, было всё хорошо, немного успокоилась.

Советник проспал пару станций и поднялся, с тревогой всматриваясь в её лицо. Ольга сидела, как на иголках. Ей хотелось сейчас быть где угодно только не в поезде!

— Следующая стоянка будет утром, — бодрясь, сообщила она Всеволоду Аристарховичу, — но у меня есть, чем порадовать ваш желудок!

Она нарочито торжественно откинула подушку, закрывающую горшочек с жарким, и поставила его на стол. Проводник вновь подал чай. Всеволод ел с удовольствием. Он даже расшалился, хватая горячие мясные кусочки и охая, замечая, что это отвлекает Олюшку от беспокойных мыслей.

Когда она отставила в сторону пустой горшочек, поезд резко затормозил. Ей пришлось вцепиться в стол, чтобы не удариться лбом, а потом начался ад. Вагоны заскрипели, качнулись, послышался треск ломающихся досок. Оля не удержалась и налетела на Головина.

Всё, что не было закреплено ремнями, полетело со своих мест. Ольга почувствовала, что Головин одной рукой крепко прижимает её к себе, а другой вцепился в поручень. Ногами он упёрся в соседний диван. От его руки ей было больно и казалось, что ребра не выдержат, но без его поддержки она убилась бы, когда вагон перевернулся.

Отделались синяками.

Когда стало тихо, то первое, что почувствовала Ольга, это свежий морозный воздух. Она неуклюже поднялась и посмотрела наверх. Разбитое окно теперь было сверху и яркие звёзды равнодушно смотрели на сошедший с рельс поезд.

— Олюшка, вы в порядке? — сдавленно просипел Головин.

Ольга прислушалась к себе и с величайшей осторожностью освободилась из захвата Всеволода, опасаясь лишний раз давить на него своим весом.

— Ничего не сломано, — прокряхтела она. — Испугалась только. А вы? — не вставая с колен, она с тревогой вглядывалась в него, но было слишком мало света, чтобы что-то понять.

— Вроде бы тоже цел, — пробуя приподняться, ответил Головин и поморщился от боли.

— Сева, давай я прощупаю тебя. Ты мог не заметить ран.

Не дожидаясь разрешения, она быстро скользнула ладонями по его телу, задерживаясь там, где советник чувствовал боль.

— Открытых ран нет, как и переломов с вывихами, — облегчённо констатировала Оля. — Полагаю, что болят ушибы и есть растяжение мышц. Не представляю, каких усилий тебе стоило удержать нас обоих, когда все полетело вверх тормашками, но ты нас спас!

Она помогла ему сесть и коротко обняла, шепча слова благодарности. Оля прекрасно понимала, что обошлась без травм только благодаря ему.

— Милая, что-то морозно у нас становится, — поймав её ладошку и прижимая к своей щеке, Всеволод с нежностью посмотрел на неё. — Надевайте шубу и всё тёплое, что у вас есть.

Оля отметила, что даже катастрофа не смогла заставить его обратиться к ней на «ты». Для него это неприемлемо, потому что находится выше в сословном положении и боится оскорбить её. А вот она забывается, но вроде бы Сева не обижается, понимает, что она выказывает ему доверие.

Ольга поднялась и, широко расставив ноги, помогла встать Головину. Вдвоем было не развернуться, поэтому ее помощь была нелишней. Вагон не полностью перевернулся, ему помешал уклон и горы снега, скопившиеся при расчистке рельс, но передвигаться внутри вагона все равно было сложно.

— Да, надо утепляться, — она огляделась, соображая, как теперь быть, — и надо выйти, помочь остальным.

— Проводники помогут пассажирам, — принимая у неё шарф с варежками, которые она с трудом вытянула из захлопнувшейся сетчатой полочки, попытался обнадежить Головин.

— Всеволод Аристархович, ну что вы такое говорите! Один человек не может помочь всем пассажирам, и почему вы не допускаете мысль, что проводнику тоже может потребоваться помощь?

Советник накинул на шею шарф и замер, вникая в ситуацию. Оля скептически посмотрела на шарф и, укоризненно качнув головой, сняла его с Головина, сложила пополам, потом повязала так, чтобы шея полностью была прикрыта. Одновременно она торопливо поясняла:

— Вы же сами сказали, что надо утепляться! Чувствуете, как выстуживается вагон? Уверена, что не только у нас окно разбито. Скоро здесь станет невозможно находиться, а кому-то не выбраться из-под чемоданов, кто-то ударился и лежит без сознания. Вы слышите, как тихо? Полагаю, что многие находятся в шоковом состоянии и не могут пошевелиться.

— Багаж пристёгнут или едет в отдельном вагоне, — педантично заметил Головин, помогая Ольге одеться. Он почувствовал ужасную слабость и удержался на ногах только потому, что понимал, если упадёт, то доставит Оле хлопот.

— Это в вагонах нашего класса, а в остальных? — она перестала суетиться и заглянула ему в глаза. Нахмурилась и вдруг принялась массировать ему уши.

— Что вы делаете?

— Вас не тошнит? — вместо ответа, задала она вопрос.

— Нет.

— И всё равно что-то не так! Возможно, что это откат после мгновенной мобилизации сил, и тогда массаж ушей чуть взбодрит вас!

Головин почувствовал тепло, и ясность мысли к нему вернулась. Он перехватил Ольгины руки и спросил:

— Вы желаете помочь пассажирам третьего класса?

Она кивнула.

— Олюшка, я согласен, что надо помочь, но не помешаем ли мы? Вагоны третьего класса переполнены и если туда ещё мы сунемся…

— Значит, наша с вами забота — организовать людей! — твёрдо произнесла она, вспоминая всё, что слышала или видела полезного в таких случаях. — Необходимо как можно скорее понять, кто отделался испугом и синяками, а кому нужна серьёзная помощь. Пострадавших надо вынести.