«Случайность? — спросил я себя. — В первое занятие подобного ведь не было».

Слишком чёткая синхронизация, слишком явная связь. Каждый раз, когда он усиливал поток, я проваливался в злость, как по команде. Или это от того, что я стал лучше ощущать контур? Как же сложно!

Я вспомнил его слова при первой встрече: «Школа Ворона — это система. Она перекраивает природу мага». И ещё: «Я знал эту школу, встречался с ней».

Что, если он знает о ней больше, чем говорит? Что, если он не просто «знал», а умеет ей управлять? Со стороны, дистанционно?

Мысль была паршивой. Если Биркев в состоянии влиять на мои эмоции через татуировки, значит, однажды он может начать манипулировать мной. Откуда мне знать, насколько далеко можно зайти через эту магию? Одно его усилие — и я взбешён, не контролирую себя. Идеальное оружие. Или идеальная жертва.

Но зачем? Ради чего? Деньги он получает исправно, я ему плачу без задержек. Может, это просто побочный эффект, о котором он сам не знает?

Сконцентрировавшись, я направил уже свою энергию туда, где недавно была мана Эдуарда. Она всё ещё ощущалась, остатки, за которые я смог ухватиться. Это не далось легко, но всё же результат был. Как в играх, когда нужно регулировать степень нажатия, чтобы мячик на экране порхал вверх-вниз, преодолевая препятствия. Подобное сложно, но по сути дело времени, чтобы привыкнуть и начать играть хорошо. Так и тут — я был уверен в успехе, нужна лишь практика.

Осторожно начал манипулировать огнём, пытаясь войти в резонанс, ощутить ту самую грань, связь с контуром. Было сложно, уже как три дела делать одновременно, заодно пытаться нигде не ошибиться.

Ослабив контроль, я выдохнул и посмотрел на учителя ещё раз. Он сидел, ссутулившись, и выглядел именно тем, кем казался — уставшим стариком, который отрабатывает гонорар. Но теперь я знал, что внешность обманчива. Орлов тоже выглядел как неповоротливый медведь, пока не начинал двигаться.

— Эдуард Александрович, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А может ли быть так, что ваша магия, проходя через контур, вызывает у меня… побочные эффекты? Ну, там, головокружение, слабость? Что-то такое?

Он поднял на меня тяжёлый взгляд.

— А ты что-то чувствуешь?

— Нет, — соврал я. — Просто интересно. Теория.

Биркев хмыкнул и снова уставился в пустоту.

— Может. Всё может быть. Контур непредсказуем, я же говорил. Если что-то почувствуешь — говори сразу. Эксперименты экспериментами, а здоровье важнее.

Я кивнул, но внутри похолодело. Он не удивился вопросу, не спросил, что именно я чувствую, хотя по идее должен был начать допытываться, приводить примеры. Или это я просто мнительный?

Либо он правда не знает. Либо знает, но не хочет говорить.

Я решил проверить.

— Давайте ещё один подход, — предложил я. — Хочу попробовать удержать контур на максимальной интенсивности дольше.

Биркев неохотно поднялся, подошёл, снова взял меня за запястья. Я приготовился, сосредоточился на своём внутреннем состоянии, как сейсмолог перед землетрясением.

Его магия потекла в меня и почти сразу появилась волна злости. Я встретил её стеной — сжал зубы, применил всю свою волю, все техники контроля, которым научился за последние месяцы. Не поддаваться, не принимать, смотреть на неё со стороны.

— Всё нормально, ничего не чувствуешь? — пробормотал Биркев, внимательно смотря мне в глаза. — Слабость, о которой говорил, или что-то ещё? Это очень важно.

Но я отрицательно мотнул головой и поднял ладонь, призывая на неё огонь. Я смотрел на пламя, на контуры на коже, и чувствовал, как злость бьётся о мой внутренний барьер, словно волна о скалу. Она была чужой, оттого мне было проще её обнаружить и купировать. Но… это уже было четыре дела сразу, слишком сложно. Объём энергии это хорошо, но многопотоковость куда важнее и тяжелее.

Наконец, время занятия подошло к концу, и я выдохнул, потому что чувствовал, что ещё немного — и сорвусь, тонкая грань эфемерного контроля не выдержит.

Биркев начал одеваться, а я опустился на скамью, делая вид, что устал. На самом деле действительно устал, но не физически, а ментально. Внутри меня бушевала буря — уже не злость, а холодная, личная ярость.

Он что-то делал со мной, намеренно или случайно — неважно. Это нужно проверить. Понимать бы ещё — как.

Я поднял на него взгляд. Он стоял уже одетый, затем двинулся в сторону выхода. Я прислушался к его эмоциям — раздражение, усталость, и та самая глубинная неприязнь. А ещё… Что это? Разочарование? Разве не должно быть наоборот? Разве он не должен радоваться, что его мучения завершились?

Вспомнилось его лицо в ресторане, когда он услышал мою фамилию. Тогда мне показалось, что он просто завис. А теперь…

Что, если он знает мою семью? Что, если у него старые счёты со Стужевыми? Нет, звучит слишком странно, будто теория заговора.

Я привык доверять своему предчувствию, а оно говорило, что здесь что-то не так. Понимать бы ещё — что, но именно поэтому я не спешил рассказывать про пустой источник и связь его наполненности с чужим гневом.

Что ж, у меня есть ещё две недели на практику, и она должна пройти более продуктивно. К следующему занятию я подготовлюсь лучше.

Кафе «Эспрессо» встретило меня запахами тёплой выпечки и свежемолотого кофе. Восемь утра — я уже успел сделать утреннюю тренировку и позавтракать. Но большинство студентов сейчас мирно спали — выходной день ведь! Потому я был приятно удивлён, когда Кирилл сам назначит столь ранний час.

Как и ожидалось, зал был абсолютно пустым, лишь в дальнем углу сидел Велеславский. Он улыбнулся мне и кивнул сразу, как только я нашёл его взглядом. Он пил американо, я также не удержался и заказал себе капучино.

Минуту мы молчали, и в этом молчании не было неловкости. За стеклом кружился редкий снег, редкие прохожие спешили по своим делам.

— Признаться, я удивлён, что ты позвал меня, — наконец сказал Кирилл, ставя чашку на блюдце. — После моего отказа с Мельниковой я думал, ты… ну, поставил на мне крест. Как и на всей Небесной Лестнице.

— С чего бы? — усмехнулся я.

— Обычно люди не любят тех, кто говорит «нет», когда у них беда, — пояснил он с лёгкой улыбкой. — Воспринимают отказ лично.

— Ты сказал правду, — пожал я плечами с видом, будто это очевидно. — Не стал обещать того, чего не можешь сделать. Не стал кормить завтраками, лишь бы удержать моё внимание. За это я как раз должен быть благодарен, а не обижаться.

Кирилл смотрел на меня с любопытством, но так же там было удовлетворение, что не ошибся во мне. Его лицо всё ещё оставалось открытым, что мне и нравилось в этом парне, наравне с его отношением.

Спустя пару секунд раздался смешок с его стороны.

— Узнавая тебя, мне всё сильнее хочется всеми правдами и неправдами увидеть в тебя в рядах Небесной Лестницы.

— Почему же? — удивился я.

— Потому что большинство на твоём месте или бегали бы по друзьям, выпрашивая помощь, или злились на весь мир. А ты… — он развёл руками, — сидишь здесь, пьёшь кофе и говоришь, что не в обиде. Это отражает тебя как человека рационального, не подверженного эмоциям. В то же время, ты помогаешь другу, хоть и не обязан. Другу, который твой вассал. Уже это говорит многое о твоих высоких моральных качествах. Ты смотришь глубже, чем принято большинством.

— А чего обижаться? — я пожал плечами. — К тому же, и я могу сказать нечто подобное в твою сторону. Ты мне нравишься как человек, Кирилл. Мы знакомы не так давно, но за это время ты ни разу не соврал мне, не пытался использовать втёмную, не давил. Это дорогого стоит. Разве нас нельзя назвать если не друзьями, то хотя бы приятелями?

Он кивнул, довольно улыбаясь.

— Можно, — сказал он тихо и откинулся на спинку стула. — И я рад это слышать.

Он отпил кофе и продолжил:

— Но раз так, позволь ещё раз сказать: мне очень жаль, что с Мельниковой я ничем не могу помочь. Это не отмазка, у Лестницы сейчас…