Звонок был завершён, а я думал о ближайшем будущем. Они ведь не остановятся, будут копать снова и снова. Благо, всё равно ничего не найдут.

И тут по спине пробежал холодок. Уже было три теракта в местах, где я делал съёмку.

Нет, быть не может. Я просто не желал это признавать. Но молчать и дальше не намерен. Я должен задать этот вопрос Биркеву.

Вечером, оставшись один, я достал кристалл с библиотекой. Не использовал его несколько дней — всё было не до того. Но сегодня, лёжа в постели и глядя в потолок, я вспомнил про старика с книгой в руках. Существовал способ извлечь лишь это изображение, этим и собирался заняться. Хотелось показать его отцу.

Я закрыл глаза, влил ману, и комната исчезла.

Библиотека стояла передо мной. Та же тишина, те же стеллажи, уходящие в полумрак. Я подошёл к Биркеву, который стоял лицом к полкам.

Он был таким, как я и запомнил. В той же позе, склонившись над книгой, в очках, которые надел перед съёмкой. Я помнил эти очки — старомодные, с толстыми стёклами, в тонкой металлической оправе. Тогда они мне показались странными, ведь этот старик явно не имел проблем со здоровьем. Всегда ходил ровно и уверенно, видел так же прекрасно. Василий сообщил, что он не использовал на лекциях очки.

Я обошёл его спину и заглянул в лицо.

И замер.

Лица не было. Там, где должны были быть глаза, нос, губы, — расплывалось мутное пятно. Как будто кто-то замазал изображение на фотографии. Очки тоже исчезли — их просто не было, только два тёмных провала на месте стёкол.

Я протянул руку, коснулся воздуха перед ним. Ну, как коснулся, даже руки своей не увидел. Ведь всё это лишь картинка, статичный образ в моём сознании.

— Что за чертовщина? — прошептал я, не удержавшись, в реальном мире.

Кнутри образа я немного отодвинулся, потом ещё. Пятно оставалось на месте, не двигаясь, лишь мазок. Решил было выйти из кристалла, но что-то удерживало меня, не физически — мысленно. Будто я должен был понять, должен был увидеть что-то ещё.

Вновь приблизился, всмотрелся в мутную дымку и вдруг осознал.

Это были очки. Они не корректировали зрение — они маскировали лицо, стирали его с любого магического носителя. Я вспомнил, как Биркев надел их перед съёмкой, будто между прочим, как он сказал: «Запечатли момент». Он знал, что я буду рассматривать кристалл, и не хотел, чтобы его лицо попало в чужие руки. Он имел идеальное зрение, ему не нужны очки в повседневной жизни, так что очевидно. Но тогда я даже подумать об этом не мог.

Я вышел из кристалла. Комната вернулась, такая же тёмная и тихая, как библиотека. Кристалл лежал на ладони, тусклый и безжизненный, обычная стекляшка. Я сжал его, чувствуя, как внутри поднимается тревога. Зачем Биркеву скрывать лицо? Что он задумал? И почему я должен был узнать об этом только сейчас? Столько раз перемещался мимо и ни разу не взглянул на него. Как давно это началось? Когда поплыло изображение?

У меня и прежде было нехорошее предчувствие, потому и хотел показать этот снимок отцу. Вдруг тот узнает Биркева, вдруг старик — не тот, за кого себя выдаёт? Но теперь… теперь мне нечего было показывать.

Кабинет отца встретил меня привычным запахом старого дерева и лака. Обитель главы рода, такая же шикарная, как и бездушная, как и весь наш род. Одна показуха, за которой нет ничего. В этом месте я появился в этом мире, тогда обстановка показалась мне роскошной, сейчас же дешёвой. Парадоксальное изменение восприятия.

Платон Борисович находился за столом, лицо его было непроницаемым, как всегда. Не знаю, выработал ли он в себе привычку казаться бесчувственным роботом, или родился таким. Но мне было плевать. Весь такой гордый, строгий, руки скрещены перед собой. Босс мафии, не иначе, а на деле…

Я ухмыльнулся.

— Садись, — сказал он, и я послушался.

Вообще обстановка намекала, что разговор будет серьёзным, но совершенно не волновался. Потому что мне по сути плевать на этот род, он давно катится в бездну. Да и вины никакой за собой не ощущал, я более чем достойно выполнял свою роль прилежного сына.

Отец молчал долго. Рассматривал меня, будто видел впервые. Потом, наконец, заговорил:

— Ты ничего не хочешь мне сказать?

Я пожал плечами.

— Полагаю, ты и так знаешь всё, — мой голос был спокоен. — Мои дела идут вполне неплохо, нечего рассказывать.

— Хорошо, — вздохнул он. — Я пытался дать тебе шанс сознаться.

Мои брови в недоумении устремились вверх. Вот это мощное заявление, конечно.

— В чём, интересно?

— Как ты собираешься платить штраф за своего приятеля Льдистова, которого привёл в наш дом, наш род?

— За Васю? — переспросил я, не понимая, при чём он тут вообще. — Штраф оплатит сам Вася, возможно, я добавлю из своих. Пока ведь не известно ничего, заседания факультета не было ещё. Какие-то проблемы?

— Из своих, — повторил отец, вздохнув. В его голосе прозвучали усталость и сожаление. — А мне Елизавета сказала, что ты просил у неё денег. И она пошла тебе навстречу, дала немалую сумму.

Я замер. Внутри всё похолодело, мне стоило большого труда взять такую яркую вспышку гнева под контроль. Потому что я знал, что буквально вчера она взяла со счетов рода пятнадцать миллионов и передала их своему братцу.

— Отец, — усмехнулся я, уже спокойный. — Ты ведь прекрасно знаешь мои отношения с этой женщиной. Она последний человек на этой планете, к которому я обращусь за помощью. Ты об этом не подумал?

— Значит, отрицаешь? — в его голосе была строгость.

— Констатирую факт, — пожал я плечами.

— Она говорит иначе, — отец подался вперёд, и его взгляд стал тяжёлым. — Признайся, Алексей. Зачем тебе столько? Только штрафом твоего вассала не объяснить.

— Она врёт, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, так как ощущал давление ауры отца. — Как и в прошлый раз. Она стащила деньги и отдала своему брату Косте. Тому самому, который вдохновился твоей идеей складов на пустыре, он ведь тоже купил те земли. На наши же деньги, прошу заметить. И теперь он потирает руки, что сможет на этом заработать, пока Стужевы тянут в ту глушь инфраструктуру. И так же собрался строить склады, на это деньги и выпросил у своей… недалёкой сестры. Часть из этого он уже спустил на покер и подарки своей семье.

Отец замер. Его пальцы, лежавшие на столе, дрогнули. Он внимательно слушал всё, что я говорю, не перебивая.

— Откуда ты знаешь про склады?

— Отец, — я опять в недоумении вскинул бровь, — ты ведь сам дал мне доступ к отчетности по всем предприятиям. А тот детектив Игнат Пухляков продолжает работать на меня. Как сам понимаешь, все отчёты я могу предоставить. Меня только одно удивляет во всей этой ситуации. Не то, как поступает Елизавета, а то, что ты закрываешь на всё это глаза.

Он встал, прошёлся по кабинету. Шаги его были медленными, неуверенными.

— Ты ничего не понимаешь. Это не чужие проекты, это вложения в будущее. Когда-нибудь ты поймёшь, когда станешь старше.

— Никогда я этого не пойму, — вырвалось у меня. — Потому что ты не объясняешь, а логики не прослеживается ни под каким углом. Ты просто запрещаешь, приказываешь, требуешь — твоё право, ты глава рода. И когда я спрашиваю — отвечать загадками — тоже. Но и у меня есть право иметь собственное мнение.

Отец резко обернулся. Его лицо было бледным, глаза горели.

— Хорошо, тогда объясни мне другое. Откуда у тебя деньги? Артефакты, квартира, штрафы — всё это стоит немалых сумм. Ты говоришь, что заработал сам, но где? В каких таких местах платят студенту подобные деньги?

Я молчал, не решаясь раскрывать карты, он ждал.

— Я знаю, что ты ездишь в Тамбов, — продолжил он, и его голос стал тише, вкрадчивее, но от этого не менее урожающе. — Знаю, что у тебя есть там дела. Но какие? Незаконные? Ты вляпался во что-то? И поэтому тебе понадобились деньги Лизы?

— Я не брал у неё денег, — повторил я, подавляя раздражение. — И мои заработки — легальные, они не нарушают закона. Я выступаю на бойцовской арене, как Вася, но только в лиге выше.