— Я прекрасно помню, куда кладу свои вещи, — отрезала Елизавета, и в её глазах вспыхнул ледяной огонёк.

А сердце Ульяны оборвалось. Она осознала — это никакое не недоразумение, а холодная месть жестокой хозяйки дома.

Единственное, о чём она беспокоилась в этот момент — что её господин Алексей останется в этом доме совершенно один. О своей дальнейшей судьбе она не задумалась в этот момент.

Я толкнул низкую дверь, и свет из коридора упал на крошечное пространство, где на тонком матраце, брошенном прямо на голые половицы, сидела Ульяна. Сгорбившись, согнув ноги в коленях. В одном простом тёмном платье, без фартука и чепца — без всего, что составляло её униформу. Туфли-лодочки лежали тут же.

Воздух в бывшей кладовке под лестницей был холодным, пахнул пылью и затхлостью. Горло сжало. Мысли, что неслись галопом с момента звонка Холодова, разом стихли, оставив только леденящую ярость происходящего.

Тут всё просто — Ульяну поставили подменять ушедшую горничную Лизки. А на утро был устроен целый спектакль с выяснениями и поисками. Разумеется, брошь прилюдно достали из-под матраса в общей комнате слуг. Подбросить что-то в таком месте труда бы не составило, что очевидно.

Платон Борисович колеблется — сдать Ульяну в полицию или просто выгнать. Первое означало работный дом для женщины, которая отдала этому дому больше двадцати лет. Для той, которая была кормилицей ещё моей матери и пришла в род Стужевых вместе с ней. Которая была предана до последнего вздоха моей матери и мне.

Я уже достаточно знал Платона. Человека, который являлся моим отцом. Того, кого боготворил прошлый Алексей. Стужев-старший считал простых людей другим видом, отличным от аристократов и дворян. Он относился к ним со снисхождением, прощая якобы присущие только им пороки. То, что отец даже не собирается вникать в произошедшее, я прекрасно понимал.

— Ульяна, — выдохнул я, шагнув внутрь кладовки.

Дверь с глухим стуком закрылась за мной, оставив нас в полумраке, который разбивал лишь узкий луч света лампы под потолком. Только тень от моего тела скользнула по её неподвижной фигуре

Она медленно подняла на меня лицо. Оно, всегда такое живое, с добрыми глазами, теперь было бледным и пустым. Вместо теплоты лишь маска отчуждённости и потухший взгляд.

Ульяна уже приняла свою судьбу, это стало для меня очевидно.

— Господин Алексей… Зачем вы здесь? Не следует вам тут быть, — её голос звучал непривычно глухо, без тени былой теплоты. Совершенно без эмоций.

Пришлось приложить усилие над собой, чтобы разжать кулаки, которые уже начало сводить судорогой. Гнев утекал в источник, но я настойчиво отвергал его энергию, не пуская к обновлённому костру. Мне тут только непроизвольных вспышек пламени не хватало.

— Мне позвонили. Я всё знаю, — сказал я, опускаясь перед ней на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Паркетный пол холодом проникал сквозь ткань брюк. — Отец позволил мне поговорить с тобой.

Она горько усмехнулась, это было похоже на гримасу боли.

— И о чём же говорить, господин? Всё и так ясно. Брошь нашли. У меня.

— Её тебе подбросили! — вырвалось у меня громче, чем я планировал. — Это ведь очевидно, ты же не могла. Никогда в это не поверю.

В её глазах на мгновение блеснула влага — не от надежды, а от горького признания.

— Не могла ли, могла ли… Не в этом суть-то теперь. Лизка, она… Она всё так подстроила, что комар носа не подточит. И батюшка ваш… — она замолчала, сглотнув ком. — Господин Платон Борисович лоялен только к ней. Она его жена. А я… я всего лишь служанка. Старая служанка.

Она произнесла это устало и без обиды, как констатацию факта. И в этой её покорности было что-то такое, что злило меня больше всякой несправедливости.

— Слушай меня, — я схватил её холодные ладони. Они были лёгкими и безвольными в моих руках. — Я тебя не брошу. Я не дам им этого сделать. Ни работного дома, ни улицы. Ты слышишь?

Но вместо облегчения на её лице появился настоящий, животный страх.

— Нет! Алексей Платонович, нет, вы только не ввязывайтесь! — она попыталась вырвать руки, её голос сорвался на шёпот, полный отчаяния. — Бросьте вы меня, ради вашего же блага! Ваш отец… Он вас только-только признал, допустил к делам! Вы налаживаете всё! Из-за меня, из-за старой дуры… Всё порушится! Нельзя! Я не позволю! Уходите!

Она попыталась оттолкнуть меня и отвернулась, смолкнув. Но я продолжал удерживать её и ощутил дрожь безмолвного рыдания. А её слова, полные самопожертвования, будто раскалённым гвоздём прошли по душе. Она готова была сгнить в работном доме, лишь бы не навредить мне. Старая женщина, которая искренне восторгалась моему умению читать по слогам, которая тайком подсовывала мне пряники, когда мачеха сажала на строгую диету, только Ульяна была рядом после смерти матери, когда отец был вечно занят. «Всего лишь служанка». Для неё — я всё ещё тот маленький ребёнок, которого нужно оберегать. Даже ценой своей поломанной жизни.

Ярость, горячая и чистая, вскипела во мне снова, но осталась в узде. Я не отпустил её руки, а, наоборот, сжал сильнее, заставив встретиться со мной взглядом.

— Замолчи! — моё слово прозвучало как приказ. С ненавистью и шипением. — Замолчи, Ульяна. Никогда, слышишь, никогда так не говори! Ты не «всего лишь». И моё место здесь, в этом доме, не будет куплено ценой твоей свободы или жизни. Обещаю тебе. Я вытащу тебя отсюда. И на этом всё. Это не обещание. Это факт.

Она смотрела на меня, и слёзы, наконец, потекли по её морщинистым щекам. Но уже не от отчаяния. В её потухших глазах что-то дрогнуло — слабый, почти угасший огонёк доверия. Она ничего не сказала, просто медленно, с трудом, кивнула.

Я отпустил её руки и встал. Спина заныла от неудобной позы. Я не прежний Алексей, которого забота этой женщины раздражала. Ульяна стала для меня заменой матери. Как из этого мира, так и из прошлого. Она была частью моей семьи, несмотря на все местные глупые законы, где служанка — почти что вещь. Я всё ещё был человеком будущего, двадцать первого века. Настоящего цивилизованного мира, а не этой пародии на него. И таким намеревался оставаться до самого конца.

Кладовку я покинул в молчании. Агафья тут же заперла дверь на ключ, поклонилась и поспешила уйти. Но мой мыслительный процесс уже сделал нужные выводы.

— Стой, — мой голос звучал в приказном порядке. — Принеси ей самое тёплое одеяло и еды. Как давно она ела?

Женщина растерялась и что-то промямлила. Пришлось прикрикнуть на неё, чтобы она подчинилась и пообещала выполнить приказ. Также я распорядился устроить через час сбор слуг.

Мой путь лежал в соседнее помещение — там находилась комната слуг. Та самая, в которой с ещё девятью женщинами жила Ульяна. С двумя из них мне хотелось поговорить заранее, но увы, никого на месте не было, хотя уже было восемь вечера.

Я ожидал, что сбор состоится в трапезной — она была достаточно большой и просторной, чтобы вместить все два десятка человек обслуги. Но это оказалась служебная столовая. Где-то ещё была для охраны, состоявшей из дворян, но ее я ещё ни разу не посещал. Холодов и Льдистый жили в том крыле вместе с остальными.

Столовая показалась мне в тот вечер похожей на склеп. Душный воздух, запах хозяйственного мыла. Помещение находилось в центре строения и не имело окон. Места здесь было совсем мало, стол пришлось отодвинуть, чтобы все поместились. Как раз таки эта узкая полоска будто и отделяла меня, господина, от черни.

Казалось, я чувствовал кожей вибрации страха. Все эти люди смотрели куда угодно, только не на меня: на стол, на свои руки, на тонущий в тенях потолок. Молчание было таким плотным, что его можно было резать ножом. У меня даже уши немного закладывало.

Разумеется, все местные понимали, что грядёт разборка среди господ. И никто из них не желал оказаться между молотом и наковальней. А я, по сути, сейчас собирался кого-то в эту неудобную позицию вытянуть. Так что их страх и напряжение вполне понятны.