Она замерла, а меня накрыла такая волна ярости, что чуть не качнулся. Благо, ещё держался за перила лестницы.

— Ты смеешь меня в этом обвинять? — её голос стал тише, но от этого только острее. — Это ты — тот, кто вечно влипает в скандалы, кто тратит родовые деньги на свои дуэльные авантюры, кто опозорил нас перед всей академией своими выходками с этой… Ривертонской.

— Мои дуэли приносят деньги, — сказал я холодно. — В отличие от некоторых, кто предпочитает выводить их на счета своих родственников.

Она побелела. Я видел, как её пальцы вцепились в дверной косяк, как напряглись плечи. В воздухе запахло свежестью — её магия, холод, которой она так любила пугать прислугу, прорывалась наружу.

— Как ты смеешь, — прошептала она. — Как ты смеешь обвинять меня в том, в чём не разбираешься? Ты — никто. Ты даже не сын Платона по крови, мы все это знаем. И только его доброта позволяет тебе носить нашу фамилию. А ты…

— Я его сын по крови, — перебил я, повышая голос. Вот ведь тварь, все проверки дали подтверждение, и всё никак не успокоится. — И в отличие от вас, не ворую у семьи. Я не трачу родовые деньги на побрякушки и не перевожу их на счета братцев, которые проигрывают всё в карты и спускают в глупых авантюрах. Я хотя бы пытаюсь что-то строить, а не пилить сук, на котором сижу.

— Строишь⁈ — её голос взлетел до крика. — Ты всё разрушаешь! Твоё вечное неповиновение, твои скандалы, твои дуэли — всё это ставит под удар репутацию рода! А теперь ты ещё и в Сферу вступил, к этой… этой Ольге, которая только и ждёт, чтобы уничтожить нас! Ты думаешь, мы не видим? Не слышим, о чём шепчутся в академии?

Какой же бред… Дела академии происходили исключительно в академии. Интересы фракций находились только в стенах учебного заведения.

— В Сферу я не вступил, не нужно выдавать желаемое за действительное, — ответил я, чувствуя, как голос становится жёстче. Этот балаган мне давно надоел. — В отличие от вас, я пытаюсь спасти то, что вы развиваете своими руками. Все отчёты о мелких диверсиях на вверенном мне заводе ложатся на стол отца, не переживайте. Он продолжает терпеть эти выходки, пока глава рожда. А когда им стану я… Не вам меня судить, Елизавета Андреевна. Не вам, после всего, что вы сделали с этим родом.

Она шагнула ко мне, и в ней полыхала такая ненависть, что я на секунду забыл, как дышать. Я чувствовал её эмоции — они били через край, горячие, острые, и мой дар жадно вбирал их, добираясь до критической точки.

— Ты — эгоист, — прошипела она. — Ты думаешь только о себе. О своей силе, о своих амбициях. А семья? А род? Тебе плевать, что будет с нами, когда твои игры выйдут боком. Тебе плевать на отца, на Марию, на Петра с Александром. Ты живёшь только для себя.

— Для себя? — я не выдержал и рассмеялся, но смех вышел горьким. — Это вы говорите мне? Вы, которая годами подтачивала род изнутри, которая продавала Марию этому мерзавцу Хомутову ради амбиций, которая…

— Хватит!

Голос отца грянул, как гром. Я обернулся. Платон Борисович стоял в проёме коридора — мы даже не слышали, как он подошёл. И в его лице не было ни гнева, ни удивления — только тяжёлая, давящая усталость. Он переводил взгляд с меня на Лизу, и я не видел в них ничего, как и не чувствовал. Хотя, возможно, это от передоза маной от мачехи.

— Что здесь происходит? — спросил он тихо.

Мы замерли оба. Лиза открыла рот, но я не дал ей сказать, пытаясь остановить бессмысленную ссору:

— Ничего серьёзного, отец. Просто… личный разговор вышел слишком громким.

Он смотрел на меня долго. Очень долго. Потом перевёл взгляд на жену. В воздухе повисла тяжёлая тишина.

Лиза шагнула вперёд, заслоняя меня собой. Я продолжал стоял в стороне от лестницы, так не поднявшись ни на одну ступень. Её лицо пылало, глаза метали молнии, но в голосе вдруг зазвучали те самые нотки оскорблённой невинности, которые она так умело использовала, когда чувствовала, что теряет контроль.

— Платон, ты слышал, что он сказал⁈ — её голос звенел, но не так противно, как в разговоре со мной. — Он обвинил меня в воровстве! Меня! Которая столько лет посвятила этой семье, которая растила его, когда ты был на заводах, которая…

— Вы не растили меня, — перебил я, но она не услышала или сделала вид. Это была чистая правда — меня растила Ульяна.

— Я думаю о семье! — продолжала она, разворачиваясь к отцу. — Всегда думала! А он… он сбегает, когда ему вздумается, пропадает неизвестно где, пропускает переговоры с Волконскими! И после этого он смеет обвинять меня в том, что я помогаю брату? Моему родному брату, который попал в трудную ситуацию?

— В трудную ситуацию, — в моём голосе звучало раздражение. — Он ваши деньги пропивает в барах, Елизавета Андреевна. И хвастает друзьям, какая у него наивная сестричка. Он вкладывает деньги в пустые земли, которые никогда не окупятся. А вы… вы переводите ему суммы, которых хватило бы на содержание всего завода полгода.

— Как ты смеешь! — она повернулась ко мне. — Как ты смеешь обвинять меня в воровстве⁈ Платон, ты слышишь⁈ — её голос сорвался на крик, она метнулась к отцу, хватая его за рукав. — Ты позволишь ему так со мной разговаривать? Я твоя жена! Я мать твоих детей! А он… он даже не…

Она осеклась, но я понял, что она хотела сказать. И, кажется, отец тоже.

— Достаточно, — произнёс Платон Борисович, и его голос был таким усталым, что мне на секунду стало жаль его. — Оба замолчите.

Он прошёл в гостиную, сел в кресло, и в этом движении было что-то от человека, который готовится к долгому, изнурительному разговору, которого не хочет.

— Елизавета, — начал он, и я уже знал, что последует дальше, — ты помогаешь брату. Это… это семейное дело. У каждого свои обязательства перед родными. И если он попал в сложное положение, почему мы не можем помочь?

Я смотрел на отца и чувствовал, как внутри всё закипает. Он просто закрывал глаза на весь этот абсурд. Позволил Лизе выкупить убыточные земли. Не требует долг с Константина.

— Платон, ты… — в глазах Лизы мелькнуло торжество, которое она даже не пыталась скрыть. Конечно, она знала, что муж её поддержит, иначе не кричала бы, как резанная. Он всегда был на её стороне.

— Но и ты, Алексей, — отец перевёл взгляд на меня, и в этом взгляде не было ни гнева, ни осуждения, только какая-то усталая надежда на то, что я соглашусь, что кивну, что мы все разойдёмся по комнатам и продолжим делать вид, что ничего не случилось, — ты не должен был пропадать так. Дела рода — это не игра. Если ты хочешь однажды занять моё место, ты должен понимать ответственность.

Я молчал. Смотрел на него, на Лизу, которая уже оправилась, уже взяла себя в руки, уже снова была той самой надменной хозяйкой дома, которой всё позволено. И чувствовал, как внутри гаснет последняя надежда.

— Я предупреждал, — сказал я тише, чем планировал. Вышло, будто оправдываюсь. — У меня есть своя жизнь и обязательства. Но ты прав, отец. Дела рода — это важно.

Лиза выпрямилась, и на её лице расцвела победная улыбка.

— Вот видишь, Платон, он сам…

— Но есть вещи, которые важнее, — перебил я, не глядя на неё. — Честность, например, и умение отвечать за свои слова. И когда в семье один человек крадёт, а другой прикрывает это словами о «семейных обязательствах», это не укрепляет род. Это разрушает его.

— Алексей, — отец нахмурился, и в его голосе впервые за вечер прорезалась сталь, — я сказал — достаточно.

— Ты всегда так говоришь, — ответил я, и в моём голосе не было злости., только усталость. Огромная, тяжёлая усталость, которая копилась годами. — Всегда. Когда она оскорбляла меня при всех, лишала еды за провинности, когда она выгоняла слуг, которые были с нами десятилетиями, когда растрачивается. Ты всегда говорил «достаточно», а потом делал вид, что ничего не произошло.

Я знал прошлое Алексея, прожил его жизнью больше года. И я устал от этой семьи. Мы оба устали, как бы это ни звучало.