Я огляделся. Лестница стояла в дальнем углу, массивная, на колёсиках. Я подкатил её, поднялся на ступеньки, протянул руку. Книга была старой, потрёпанной, и переплёт её скрипнул, когда я сжал его пальцами. Я спустился, сел за ближайший стол, пододвинул лампу с зелёным абажуром, и открыл книгу.

Бумага была жёлтой, ломкой, и пахло от неё временем. Или, может, плесенью. Я перелистнул титульный лист, оглавление, и начал читать.

Это было не то, что я ожидал, совсем не то, и всё же являлось неплохой зацепкой. Пришлось оставить её на месте и вернуться в академию, чтобы кое как отсидеть пары, а потом вернуться. В книге находился контур, из-за которой её нельзя было вести из библиотеки, я не стал рисковать.

Книга оказалась философским трактатом. Никаких инструкций, схем татуировок, рецептов. Просто идеи, концепции. Автор, чьё имя я даже не пытался запомнить, рассуждал о том, как можно инвертировать одни состояния в другие. Холод в жар, кислое в сладкое, тьму в свет. И эмоции — тоже. Гнев в радость, страх в ярость, отчаяние в надежду.

Я читал и чувствовал, как внутри растёт разочарование. Ворон, как следовало из текста, был символом трансформации. Не просто изменения — полного, фундаментального переворота. Автор приводил примеры: маги, которые пытались обратить свою природу, превратить лёд в пламя, тьму в свет. Некоторые добивались успеха, но платили за это слишком высокую цену. Другие сходили с ума. Третьи теряли дар навсегда.

«Проблема инверсии, — писал автор, — в том, что она требует полного перекраивания как дара, так и личности. Нельзя стать другим, оставаясь прежним. Нужно умереть как маг, чтобы родиться заново. И не каждый готов к такой смерти, не каждому это приносит то, чего он хотел изначально».

Я отложил книгу, потер глаза. В голове шумело. То, что я искал, было не здесь. Не в этих философских рассуждениях о высоких материях.

Но я продолжил читать. Потому что другого у меня не было.

Автор описывал эксперименты — сухим, академическим языком, без эмоций. Группа магов, которые попытались применить концепцию инверсии на практике. Одни вживляли в себя артефакты, другие — магические контуры под кожу. Третьи — татуировки. Результаты были разными: от спорного успеха до полной деградации. Но автор не приводил деталей, только общие выводы.

«Наиболее перспективным направлением, — писал он, — представляется проект „tovoron“, в рамках которого предпринималась попытка создания стабильных инвертирующих контуров. К сожалению, проект был свёрнут по этическим причинам, не имеющим отношения к науке».

Я замер. Тovoron. Латинскими буквами. Не «ворон» по-русски, не «corvus», а именно слово, которое я не знал. Кто вообще додумался так сделать⁈ В любом случае, это была зацепка — первая настоящая.

Закрыв книгу, провёл пальцем по потрёпанному корешку. В голове уже крутились мысли: проект «tovoron», татуировки, инверсия, школа Ворона. Всё это было связано. И мне удалось найти следующий кусок пазла. Странно, что Биркев говорил только о вороне, и ни слова о «товороне». Может, он и сам не знал? Или не стал забивать мне голову?

Я взял книгу, подошёл к стеллажу с карточками. Мысленно сформулировал запрос: «Проект „tovoron“». Карточка не выехала. Ничего. Я попробовал снова — пусто. Тогда «татуировки инверсия». Опять ничего. «Школа Ворона эксперименты». Тишина.

Да что ж такое… Даже полное название книги не отдавалось в шкафу ответом. Я даже ради интереса поставил книгу на место, но даже так картотека ничего не могла найти.

И что это такое? Этой книги нет в картотеке? Но почему? Одни вопросы, никаких ответов. Но это вполне могло значить, что нужные мне книги могли находиться в библиотеке, просто их нужно поискать.

Выходя из библиотеки, я оглянулся. Зелёные лампы горели ровно, тёмные столы блестели, и в этом полумраке было что-то успокаивающее. Я знал, что вернусь, нужно изучить все книги в кристалле.

Перемена только началась, а я уже заходил в аудиторию, где должно быть следующее занятие у древесников — третьекурсников факультета растений. Те самые друиды, кто работал с живыми растениями.

Отчасти этот факультет считался чистым, так как здесь были абсолютно все, чьи дары были связаны с растениями. Пусть это микро водоросли одноклеточные, лозы или дубы — не важно. Что-то лишнее сюда сложно пропихнуть. Как в том же факультете света. Или ещё хуже — целительства. Вот там знатное сборище всевозможных даров. Как, например, те же яды, болезни, магия разложения или мутации плоти. Самое большое число кафедр числилось за этим направлением.

Для факультета друидов как-то ожидаешь помещения, заставленного кадками растений, но ничего подобного здесь не было. Самая обычная аудитория для лекций, разве что небольшая. Ну и схемы какие-то на плакатах в районе доски.

Студенты сидели за партами, стояли рядом, болтали, читали. Я окинул взглядом присутствующих — человек двадцать, не больше.

— Кто здесь Васильев? — мой голос разнёсся по помещению, заглушая гул разговоров.

Все головы повернулись ко мне. Кто-то узнал, и лица вытянулись. Пальцы указали в сторону щуплого паренька, который сидел в углу и, кажется, молился, чтобы земля разверзлась под ним. Я подошёл, сел на свободное место рядом. Он был бледен, как мел, и руки его дрожали, когда он сжимал край стола. Как хорошо, что стол прилегал вплотную к стене — он не мог сбежать или упасть. Так и вжался в опору.

— Васильев, — сказал я буднично. — Ты должен Скважинцеву сто рублей за испорченный пиджак.

Парень сглотнул. Его глаза расширились, и я увидел в них неподдельный ужас.

— Я… я не портил никакой пиджак, — прошептал он. — Я просто споткнулся… упал… а его пиджак висел на стуле, я даже не понял, что зацепил…

— Споткнулся, упал, зацепил, — перебил я, стараясь, чтобы голос звучал жёстко. — Результат тот же. Сто рублей за починку. Тебя ведь сразу предупредили, верно? И двадцать рублей ты уже отдал. Осталось восемьдесят, верно? Считать умеешь?

Говорил я негромко, но все прекрасно слышали нас, так как притихли.

— Но у меня нет таких денег! — вырвалось у него, и я увидел, как на глазах выступают слёзы. — Я простолюдин, у меня никогда не было столько денег. Те двадцать рублей были всем моим содержанием на месяц… Я… Я на мели!

Я вздохнул. До чего ты докатился, Стужев, из нищих выбиваешь долги. Но я уже всё продумал и не испытывал чувства вины. Представление должно быть разыграно.

— Покажи рюкзак, — сказал я, кивнув на его сумку, которая висела на спинке его стула.

Он не двигался. Я повторил, и он, дрожа, подал мне рюкзак. Я открыл его, порылся внутри, нашёл потрёпанный бумажник. Открыл — пять рублей мелочью. Я пересчитал, покачал головой.

— Мало, — сказал я, демонстративно положил в свой карман его деньги. — Это будет уплата части долга. Осталось семьдесят пять рублей, понял?

Я закрыл рюкзак, оставил его на столе, поднялся. Васильев сидел, не двигаясь, и я видел, как увлажнился его взгляд.

— Остальное принесёшь завтра, — бросил я и вышел.

Коридор был полон студентов. Я шёл медленно, не оглядываясь, и чувствовал на себе взгляды. Простолюдины шарахались, дворяне косились с опаской. Я играл свою роль, и у меня это получалось.

Уже возле лестницы меня догнал запыхавшийся Васильев. Он схватил меня за рукав, и я едва удержался, чтобы не оттолкнуть его.

— Стужев… Алексей Платонович… — голос его дрожал. — Вы ведь… вы ведь специально не забрали все деньги? Вы хотите помочь?

Я огляделся. Никого рядом, все разбежались, будто боясь попасть под раздачу. Достал из кармана семьдесят пять рублей — остаток суммы, которую он должен был отдать. Сунул ему в карман пиджака. Одно дело скрыть монеты в пальцах, а купюры — крупнее. Я не такой фокусник. Но раз он прибежал сюда, надо пользоваться ситуацией.

— Завтра придёшь к Скважинцеву и отдашь ему… двадцать рублей. Скажешь, что это всё, что у тебя есть. Поплачешь, скажешь, что отдаёшь последнее, чтобы закрыть долг. Понял?