Александр и Дмитрий молчали. Они помнили другого Виктора — громкого, вспыльчивого, который лез в любую драку, требовал немедленных побед, не терпел возражений. Которого было так легко подначить на новое приключение, за которым они ощущали себя как за каменной стеной.

Новый Виктор будто не хотел ничего. Они знали, больше он их не прикроет, не даст денег, не проплатит гулянки. Нет больше развлечений и попоек, лишь нудная учёба. И приказ от уже их отцов беречь сына своего сюзерена как зеницу ока. Никаких историй, дуэлей, интриг, гулянок — ничего. Ничто больше не должно травмировать Виктора — ни душевно, ни физически.

— Ты… ты прав, — выдавил наконец Дмитрий. — Мы с тобой.

— Ещё б вы были не со мной. Это ваш прямой приказ.

Его голос прозвучал холодно, отчего парней пробило на дрожь. Они переглянулись. Ушли их счастливые деньки.

Виктор перелистнул страницу, и в тишине библиотеки этот звук прозвучал неприлично громко.

Ольга, Сфера, Лестница — всё это было где-то далеко, в другом мире, в котором Виктору больше не было места. У него была другая дорога, по которой он шёл теперь один. Но друзья — бывшие собутыльники, ставшие тенью, — шли следом. Не потому что он просил, а потому что им приказали. Лишь инструмент.

Тишина в библиотеке сгущалась. Виктор переворачивал страницу за страницей, и в этом мерном, размеренном движении было что-то гипнотическое. Он не спешил, так как знал, что время работает на него. Что каждый день, каждый час, проведённый за книгами, делает его сильнее. Не тем, кем он был раньше, — громким, пустым, самоуверенным. А настоящим. Тем, кто однажды поднимется и скажет: «Я здесь. Я готов».

Отец уже стал смотреть на него иначе. Впервые за долгое время он сказал сыну, что гордится им, что он стал лучше, сыном своего отца, и это дорогого стоило. А всё потому, что Виктор пережил смерть. Он считал, что если не умрёт, то останется инвалидом и сам себя убьёт. Прекратит этот круг страданий. Он понял, что лишился чего-то действительно дорогого. Но самое обидное — по собственной глупости.

Раньше он считал, что всего достоин по факту рождения. Что сила с ним навсегда, и жизнь удалась, уже, и ему нечего достигать. А потом подошёл к краю и осознал, что всё это блажь, что у него нет ничего. И даже те, кого он считал друзьями, по сути никогда таковыми не являлись. А он всегда хотел всем понравиться на самом деле, показать свою значимость через личные связи. Но на деле все этим пользовались — его добротой. И от этого было противнее всего. Пока он просто жил — другие качались. К нему всё шло всегда само, и он наивно думал, что так будет всегда.

Но ничего, он изменился. Подтянет свои знания и навыки, и тогда все — Ольга, Стужев, те, кто смеялся, кто жалел, кто уже списал его со счетов — увидят, кем он стал. Но это будет потом. А сейчас — только книги, тренировки и тишина без внешнего, мусорного шума. Путь, который он выбрал сам.

Я ещё никогда не был в актовом зале Тульской Академии. Выглядел он солидно. Люстры сияли, паркет натёрт до зеркального состояния, а высокие окна пропускали серый зимний свет. Он контрастировал с ярким жёлтым магическим освещением, которое будто специально подчёркивало торжественность момента своими переливами и бликами. Зрительский зал гудел в предвкушении — весь поток второкурсников находился здесь, каждый делился радостными переживаниями с соседом.

Сегодняшнее мероприятие было одним из главных во втором семестре — распределение по стихийным факультетам. То, ради чего мы учили теорию, мучились с нейтральной магией, ждали полтора года. Последнее событие семестра перед каникулами. В январе ещё экзамены, но мне сдавать не так много, в половине предметов автоматы. Зачёты уже закрыты.

Я сидел в третьем ряду, рядом со мной расположился Вася. Он был бледнее обычного, под глазами залегли тени, и я знал почему. Аню должны были привести сегодня. Её этап следствия подходил к концу, и по какой-то бюрократической формальности она должна была пройти распределение лично, в присутствии конвоя. Это было унизительно, но это был шанс остаться в академии, продолжить обучение, не вылететь.

— Начинаем, — голос проректора разнёсся по залу, и шёпот стих.

На сцену вынесли шар. Прозрачный, размером с человеческую голову, он покоился на резной подставке из тёмного дерева и алой бархатной подушечке. В обычном свете он казался пустым, но все знали: стоило магу прикоснуться к нему, как внутри вспыхивал цвет его истинной стихии. Чем чище и ярче оттенок, тем сильнее связь с этой стихией.

— Студенты второго курса приглашаются для распределения на стихийные факультеты, — объявил проректор.

Ни алфавитного порядка, никаких уточнений. Но мы уже знали — по значимости студентов. Списки утверждались почти полгода, чтобы никого не обидеть. Иногда даже продавались места. Не знаю, в чём суть этого мероприятия, какая разница, в какой последовательности выйти?

Я смотрел, как поднимаются один за другим студенты — графы, бароны. Каждый подходил к шару с уверенностью и гордостью. Касался, и шар отвечал — синим, зелёным, тёмно-серым, красным, голубым. Цвета стихий. Вода, растения, земля, огонь, воздух. Иногда — ледяная белизна, иногда — золотистый свет, иногда — чёрная глубина тени. Каждый получал свою нашивку, прикалывал её на форму и, гордо подняв голову, покидал сцену. Многие сразу уходили из зала — их часть церемонии была окончена.

Факультетов было несколько: огненный, водный, воздушный, земной, световой, пространственный, растений, целительства, духа, нейтральный. Ледяной относился к водному. Стихийные в принципе были самыми раздутыми факультетами. Больше их разве что нейтральный — туда отправлялись все без явного атрибута, по сути — только простолюдины.

Я ждал своего имени и чувствовал, как внутри нарастает напряжение. Не волнение — нет, я знал, какой будет результат. Но этот момент, этот ритуал, когда твоя суть становится видна всем… в нём было что-то древнее, почти священное. То самое прикосновение к сказке.

— Стужев Алексей Платонович.

Я поднялся. Проход к сцене показался бесконечным, но я шёл ровно, не глядя по сторонам. Шар ждал. Я положил ладонь на его прохладную поверхность и пустил частичку своей стихийной маны. Глаза широко открыты в предвкушении.

Не знаю, ждал ли я подвоха, мог ли он быть, но его не было. Внутри шара вспыхнул яркий красный сигнал. Чистый огонь. Он заволок буквально весь шар и будто коснулся стенок.

— Огненный факультет, — голос проректора прозвучал ровно, но мне показалось, что он задержал взгляд на шаре на секунду дольше обычного. Будто о чём-то задумался.

Мне вручили нашивку — схематический значок пламени. Я приколол её на форму и направился к своему месту. Уже звучало следующее имя.

Со сцены зал выглядел совсем не торжественно, народ откровенно скучал. Аристократы, которым всё это было интересно, кто хотел покрасоваться яркостью дара, уже разошлись в массе своей, остались дворяне и простолюдины с талантами. Им нечем хвастаться, для них это рядовая процедура. Для некоторых, может, камелька надежды.

Я вернулся на своё место. Вася смотрел на меня с уважением и лёгкой завистью.

— Ярко, — шепнул он.

Я кивнул, но смотреть на сцену не перестал. Церемония продолжалась, студенты сменяли друг друга, но я уже не различал лиц. Мысли ушли куда-то в сторону — о предстоящих занятиях, о том, что наконец-то нейтральная магия останется позади, о том, как это — учиться тому, что у тебя в крови. Гарев это хорошо, как и изученные вдоль и поперёк дневники деда, но доступ к специализированным занятиям иная планка для меня.

Раздалось имя последнего аристократа и зал заметно опустел. Большинство высокородных уже покинули свои места. Остались только те, кто ждал друзей или просто не хотел уходить. Мы с Васей сидели в смирно и я чувствовал, как он напрягается с каждым новым именем.

Василий ушёл на сцену одним из последних дворян. Я видел, как он коснулся шара, как внутри вспыхнул белый — его ледяной цвет был чистым, насыщенным. Что неудивительно, это ведь дар. Он вернулся с нашивкой, в его глазах светилась гордость. Я хлопнул его по плечу, не говоря ни слова.