И всё же здесь было красиво. Особенно сейчас, когда вечернее небо окрашивалось в багровые тона, а ярко-зелёный лес постепенно погружался во тьму. Ничто не выдавало в окружении скорой гибели. Такой же огромный живой мир, в чём-то даже красивый. Но не предназначенный для людей, как показывает практика.

Утром во время завтрака мне сообщили, что Дима пришёл в себя. Я так и не доел сразу побежал в лазарет. Дежурный медбрат сообщил, в какую мне палату нужно — Фролова уже перевели из реанимации в обычную. Ту же, где когда-то был и я после якобы истощения.

Дима лежал без движений. Такое ощущение, что как его перенесли сюда, так он и не пошевелился за всё то время. Немигающим взглядом он смотрел в потолок и никак не отреагировал на мой приход.

— Дима, — сказал я, садясь на стул у койки.

Он не повернул голову, только моргнул.

— Как ты?

Глупый вопрос, но не молчать же мне?

— Болит, — ответил он тихо. — Нога болит. Которой нет. Будто неудобно в камнях зажало.

Наступила тишина. Я не знал, что ответить на такое. Какие слова утешат человека, который потерял ногу? Какие обещания вернут ему то, что отнял слепой случай? Рассказали ли ему, что будет реабилитация? Услышал ли он? Я молчал, так как ощущал неловкость из-за того, что были там все, но пострадал только он. Дима молчал тоже.

Спустя время он заговорил тихо, всё так же глядя в потолок пустыми глазами:

— Я сожалею, что пришёл сюда. К Волкам. На тренировках я был сильным. Помнишь, как Яровой нас гонял? Как мы падали, вставали, бежали снова? Как нас ломали, калечили, но мы не сдавались? И я держался не хуже других, даже лучше многих, кто не выдержал и ушёл. Думал, что смогу и здесь так.

— Ты и смог, — сказал я. — Ты справился со многим.

— Здесь всё иначе, — продолжал он, не слушая. — Там, в ангаре, мы знали, что нас не убьют, что это игра, по сути. А здесь… здесь по-настоящему. Я не думал, что будет так страшно. Когда черви поползли, я окаменел просто, не мог пошевелиться, не мог думать. Только смотрел, как они летят на нас, и боялся. Стоял как истукан, когда пол подо мной…

Он умолк, не договорив, я заметил, что его глаза повлажнели.

— Дима…

— И теперь я инвалид, — он повернул голову и посмотрел на меня. В его глазах была боль, много боли. — Без ноги, никуда не годный. Мать… что я скажу матери?

— Слушай меня, — я подался вперёд, взял его за руку. — Мы скинулись, все Синие. Весь улов из пещеры пойдёт на твою реабилитацию. Яровой сказал, что не бросит, мы не бросим. Нога вырастет, ты будешь ходить снова. Веришь?

Дима замер. Я видел, как его кадык дёрнулся, как он сжал зубы.

— Сколько? — спросил он буквально одними губами

— Это неважно, сумма уже есть, всё расписано и оговорено. Ты уедешь сразу в клинику на реабилитацию, как только оклемаешься.

Он отвернулся к стене, лицом в подушку. И я понял, что он плачет — беззвучно, содрогаясь всем телом. Похоже, ему всё же не сказали.

— Отдыхай, — сказал я, поднимаясь. — Вечером тоже зайду, принесу чего-нибудь, чтобы ты со скуки не умер.

Я вышел в коридор и тихо прикрыл за собой дверь. Прислонился к стене и выдохнул. В груди было тяжело, будто там лежал камень. Казалось бы, нога вырастет, деньги есть, Дима не будет инвалидом. Но я понимал, от армии ему никуда, он отучился в колледже на субсидию и будет здесь годами. Если не как солдат, так где-то в шахтах или на плантации, собирать магические материалы.

А ещё — мать Димы. Ей нельзя говорить о его состоянии. Старая, больная женщина, которая ждёт сына с деньгами на лечение, которая переживает за него каждый вечер, засыпает и просыпается с надеждой, что с ним всё в порядке. Если она узнает, что Дима стал инвалидом — пусть даже временным, пусть с надеждой на восстановление, — что с ней будет? Хватит удар? Инсульт? Старым людям, тем более больным, так нервничать нельзя.

Я надеялся, что после реабилитации денег останется достаточно ей на лекарства. По крайней мере, так говорил Яровой, а я склонен ему доверять.

Небо было серым, так как с утра прошёл дождь и тучи не успели рассеяться. Мы стояли на подъёмнике, который вёз нас на нижний ярус Кроны в гараж, откуда скоро должны уйти вездеходы к горе, к начальному лагерю. Отвезти людей и грузы, чтобы те попали на Землю.

Бледный и осунувшийся Дима опирался на два костыля. Матвей стоял с одной стороны, я — с другой, Яровой также был рядом. Весь механизм вибрировал, и я боялся, что Дима потеряет равновесие. Но этого не случилось. Он почти не смотрел на нас всё это время, только под ноги. Мне казалось, он испытывал неловкость и вину оттого, что мы заплатили за его реабилитацию. Для него это гигантские суммы, в которые сложно было поверить, как и в то, что кто-то просто так их отдаст простому парню, простолюдину.

— Ты как? — спросил я в который раз.

— Нормально, — прозвучал его механический голос. Он так отвечал на любой вопрос последние два дня.

С высоты открывался потрясающий вид на лес — шумное зелёное море, которое Фролов скоро покинет навсегда. По крайней мере, я на это надеялся. Я смотрел на кроны, на серое небо и не чувствовал ничего, кроме усталости. Это место начинало надоедать.

Внизу, возле гаража, уже стоял небольшой вездеход, двигатель тихо урчал. Рядом находились ещё три, но совсем иного строения — для грузов. Также здесь стояли трое бойцов-ветеранов из других отрядов, ещё двое сидели в салоне. Я знал, что на днях вернулось столько же из отпусков, потому эти люди могли сами уехать на отдых.

Дима с трудом переставлял костыли — ещё не успел привыкнуть к ним. Мы с Матвеем подхватили его под руки, помогли забраться внутрь, усадили на сиденье у окна. Дима опустил голову, сжал костыли между колен. Буркнул «спасибо».

На другом ряду сидел Видцев Константин из белого отряда. Не так давно мы с Матвеем обсуждали, что он также решил закончить практику раньше времени. Он склонил голову набок, рассматривая Диму с усмешкой. Я сразу же понял, что сейчас начнётся представление — подобные люди не могли иначе.

— Так и знал, что ты не справишься, — сказал он. — Хорошо, что хоть не помер.

Ну вот, пожалуйста, что и следовало ожидать. Я был раздражён, но подавил эту эмоцию.

— Дима держался до последнего, — ответил я, стараясь говорить с усмешкой. — А вот ты, Константин, чего так? Увидел чужие кишки и поспешил свалить? Даже на деньги за практику не позарился? Она ведь не зачтётся, ты в курсе?

— Да трус он, — зло сказал Матвей. — Это изначально было понятно. Странно, что раньше не свалил.

Костя усмехнулся, откинувшись на спинку.

— У меня благодаря моей трусости, как ты выражаешься, хотя бы ноги целы, — он похлопал себя по колену. — И руки тоже. В деньгах я тоже не нуждаюсь, в отличие от некоторых. Так что это не трусость, а трезвый расчёт. Я сразу понял, что не тяну быть на передовой, и остался при своих ногах. А вот ты, герой, — он перевёл взгляд на Матвея, — чуть не утонул в чумной луже. Или скажешь, что не было такого? Ещё вопрос, кто из нас дурак, а кто нет.

Матвей дёрнулся, но я остановил его, положив руку на плечо.

— Выйди, — сказал Камнетёсов. Голос его стал низким, угрожающим. — Выйди из машины, Видцев. Я тебе быстро объясню, кто тут дурак.

— А ты не дурак? — Костя рассмеялся. — Не на того напал, Камнетёсов. Я в отличие от тебя не полезу на рожон.

Матвей попытался отпихнуть меня, чтобы выволочь Константина из машины, я едва удержал его.

— Хватит, — раздался голос Ярового.

Он стоял в двух шагах, скрестив руки, и до этого смотрел на всё молча.

— Константин прав, — продолжил Артемий спокойно, рассудительно, — Разломы не для всех, тем более такие особенные, как этот. И уж кому, как не тебе, Матвей, нет смысла подводить себя под санкции и штрафы из-за того, что кто-то оказался слабее.

Матвей замер. До него медленно дошло, что его выставили в лучшем свете. Потому он сделал глубокий вдох и улыбнулся.