— Можно снять квартиру неподалёку, — предложил я. — Да, тут полно охраны, но вряд ли твоей жизни что-то угрожает. Шереметев не такой дурак, чтобы развязывать войну с Оболенскими на пустом месте.
— Да, ты прав. Мне надо подумать. И слуг поменьше держать следовало бы. Пару горничных хватит. Хочу, чтобы они днём приходили, убирали, готовили, а под конец дня уходили. И нам бы никто не мешал проводить вечера, — добавила Лиза вполголоса и улыбнулась.
— Верно. Если бы ещё почаще удавалось приезжать, а то ведь бываю у тебя раз в год по обещанию.
— Ага, ты так редко приезжаешь, и я постоянно скучаю вечерами.
— Кстати, одну вещь заметил… Виктор Иванович, кажется, слишком сильно за тебя переживает. Не с проста ли это?
— На что ты намекаешь? — удивилась Лиза.
— Ты — вдова, живёшь в одиночестве, а он — богатый, влиятельный человек в вашей семье…
— Алексей! Ты что такое говоришь? — Лиза аж покраснела. — Да я… да я ни за что в жизни… Он женат и вообще…
— Что «вообще»?
— Не знаю, — вздохнула она. — Наверное, я должна тебе сказать…
— Говори, — я напрягся: неужели то, о чём я подумал — правда?
— Виктор Иванович действительно мне делает знаки внимания. В гости постоянно напрашивается, всё какие-то намёки… сам понимаешь. Если честно, даже не знаю, как быть. Виктор Иванович — хороший человек, он много делает для рода, заботится о нашей безопасности, но я не хочу с ним встречаться. А он не отстаёт.
— Но ты ему не отказала?
— Почему же? Я так и говорю, что у меня траур, что моя душа пока несвободна и ни о ком другом думать не могу. Но что мне говорить потом? Он даже не собирается прекращать свои поползновения.
— Так ты прямо ему скажи, чтобы отстал.
— Да? Думаешь, так легко? А если он разозлится на меня? А если это как-то навредит нам с тобой?
— Ерунда. Он — просто начальник стражи.
— И родственник Петра Петровича.
Я не удивился, что начальник стражи стал подкатывать к моей попечительнице. Лиза был одинокой симпатичной молодой девушкой, влюбиться в неё — пара пустяков. Но, кажется, она, и правда, не хотела встречаться с этим человеком. Её следовало оградить от посягательств Виктора, при этом не раскрыв нашей тайны. Мне было невыгодно ссориться с кем-то из Оболенских особенно, из-за такой, в сущности, ерунды.
— Тебе надо переехать в город, — проговорил я, поразмыслив. — Там ты будешь чувствовать себя свободнее и не будешь зависеть ни от Виктора, ни от кого-то другого.
— Ты прав, сейчас я слишком многим обязана Оболенским. И так должна им деньги, а скоро ещё придётся занять. Одна кофейня не покроет все мои расходы.
— Я помогу.
— Ты? Да ты сам должен Петру Петровичу. И вообще, это я обязана тебя содержать. Я же твоя попечительница, в конце концов.
— К счастью, тебе это делать не придётся, я в состоянии сам себя обеспечить, да и сбережения кое-какие имеются. Поэтому всё в порядке. Сколько у тебя на счету?
— Всего четыре с половиной тысячи осталось. Могу продать машину Сергея, она мне не нужна — это ещё тысячи три, наверное. Кое-какие вещи продам. Может быть, и получится протянуть.
— По крайней мере, ты остаёшься управляющей моей компанией и продолжишь получать жалование. С голоду не умрёшь, а если вдруг понадобятся деньги, моих сбережений хватит. А через полгода завод начнёт приносить прибыль.
— Ох, ты меня успокоил. И правда, не так всё плохо. Переезжать только не хочется. Привыкла я к этой усадьбе, хорошо тут, тихо, пруд рядом. А с другой стороны, отсюда в Москву далеко ехать. Каждый день ведь мотаться туда-сюда приходится. Знаешь, я подумаю.
Лизе действительно стоило меньше зависеть от Оболенских. Единственная причина, почему она продолжала жить в особняке — это опасения за собственную жизнь. Однако мне не верилось, что Шереметевы пойдут на открытую конфронтацию. Если б Святослав хотел это сделать, сделал бы уже давно, но он избегал конфликтов с крупными родами и давил лишь тех, кто не мог дать отпор. Вряд ли Лизе что-то угрожало, кроме посягательств на её честь со стороны Виктора Оболенского.
Нас отвлёк телефонный звонок. Звонил Пётр Петрович. Узнав, что я тоже здесь, он попросил дать мне трубку и пригласил завтра вечером к себе в гости. Сказал, что речь пойдёт о сегодняшнем инциденте.
Я всё же остался на ночь у Лизы, а рано утром, ещё затемно поехал в академию.
Комаровский встретил меня возле входа в аудиторию. Он сказал, что нам надо поговорить с глазу на глаз, и мы отошли к окну.
— Господин Дубровский, я всё прекрасно понимаю, но нельзя же так внезапно исчезать на целый день, — упрекнул меня Комаровский. — Я не знал, что и думать. Ещё и, как назло, глава дисциплинарного комитета вас потребовал к себе. Пришлось придумывать причину вашего отсутствия.
— Придумали?
— Я сказал, что вам необходимо присутствовать на сделке.
— У вас хорошо получилось. Продолжайте в том же духе. Кстати, а что от меня хочет дисциплинарный комитет.
— Вас вызывают из-за случая с Сергеем Юсуповым. Он в больнице оказался, на вас грешат.
— Правильно делают. Ладно, загляну к ним.
Стоило ли сомневаться, что так будет? Разумеется, Юсупов обвинил во всём меня, желая досадить хотя бы так. Однако на этот раз говорить со мной собирался не ректор, а глава дисциплинарного комитета. Видимо, серьёзных оснований беспокоить Вяземского не было. Подумаешь, у студента рука сломалась — всякое случается.
После занятий пришлось отправиться в первый корпус на четвёртый этаж, одно крыло которого занимала учебная часть. Дисциплинарный комитет находился в самом конце коридора.
В кабинете меня ждал пожилой господин с усами и зачёсанными назад остатками волос — глава дисциплинарного комитета, Крейц Елисей Иванович. Одет он был в серые брюки, строгий чёрный пиджак и ярко-бордовый галстук.
— Уже не первое ваше нарушение, между прочим, — отметил он. — И опять драка. Плохую привычку себе завели, господин Дубровский.
Говорил он довольно резко, но в голосе чувствовалась усталость, а в глазах читалось безразличие.
— Да, был вынужден опять подраться, — ответил я.
— Вынуждены? Хм. Ну расскажите, как же так произошло.
Я в подробностях описал ситуацию в ресторане: как Юсупов с друзьями стали мешать посетителям, как я подошёл и попросил покинуть заведение, сравнив его компанию со стаей бродячих собак.
— Так и сказали? — удивился Крейц.
— Да, так и сказал, ваше сиятельство, потому что банда Юсупова так и ведёт себя — без причины донимает обычных людей на улице и в заведениях. Кто-то должен был приструнить их. Что я и сделал.
— Дальше.
— Мы все — мои друзья и друзья Юсупова — покинули ресторан, прошли по набережной к заводам, где не было людей, и там устроили сражение. Против меня вышли по очереди три студента — один маг огня, два мага воздуха. Они не получили травм. После того, как я победил их, сразиться захотел Сергей Юсупов…
— Постойте, господин Дубровский, вы утверждаете, что победили троих студентов четвёртого курса?
— Пятерых, ваше сиятельство, пятерых студентов четвёртого курса. Со мной желали сразиться все. Как я мог отказать?
Крейц сделал удивлённое лицо и кивнул:
— Дальше.
— Затем против меня вышел Юсупов, и я в процессе поединка случайно сломал ему руку. Он очень упорно сопротивлялся. Остальные быстро сдавались, как только чувствовали, что силы иссякают, но Юсупов не остановился. Вот и получился казус. Разумеется, я сожалею, что так вышло.
— Понятно всё с вами, господин Дубровский. Нехорошо получается. Вторая драка за полгода. Нехорошо. Пусть вы и защищали людей в ресторане, но могли бы обойтись без членовредительства. Придётся вам назначить наказание. Посидите трое суток в карцере, а потом месяц — хозяйственные работы. Всё, свободны. Надзирателю вашему сообщу отдельно.
— А Юсупов? Он так и будет со своими друзьями устраивать произвол в городе? Это же не единственный случай.
— Будет проведено расследование, и по его итогу вынесен вердикт. Это уже не ваша забота, господин Дубровский. Ваше дело — хорошо учиться и не нарушать правило. Всё, можете идти.