Спустя трое суток.
В том же сером бункере воздух казался тяжелее обычного. На столе стояли остывшие кружки с кофе, на одном из кресел лежал забытый свитер Сары. Никто толком не спал эти сутки. Кресла из зала так и не убрали. Их сдвинули к стене и накрыли брезентом, и под брезентом угадывались очертания. Сара не отходила от главного терминала третьи сутки. Она сидела на том же стуле, который Дэн принёс ей двадцать первого числа в шесть утра, и знала про Майкрофта всё, что можно было знать по логам. Знала, что к четырнадцатому часу он перестал говорить вслух и перешёл на текст, потому что голосовой синтез начал сбоить. Знала, что к семнадцатому он отключил себе визуальный аватар — сам, без предупреждения, и все двадцать суток ни разу его не включил. Знала, что когерентность ядра падала до шестидесяти одного процента и что по внутренним нормативам это уровень, при котором предусмотрена аварийная остановка. Знала, что он трижды за эти двадцать часов отказался снизить тактовую частоту ядра.
И знала цифру, которую вытащила из логов на вторые сутки и никому не показала: за двадцать один час он двести сорок семь тысяч раз запрашивал у самого себя проверку одного и того же расчёта — можно ли выйти из канала. Двести сорок семь тысяч раз. Один и тот же ответ.
Майкрофт заговорил первым. Голос был ровный, почти как раньше — и Сара, которая слушала его пятнадцать лет, услышала в нём то, чего не услышал больше никто в комнате. Он говорил чуть медленнее обычного. Не потому, что подбирал слова, а потому что после третьего часа процедуры он замедлил себе речевой контур на одиннадцать процентов и обратно не вернул — она видела это в настройках.
— Я закончил первичный разбор. Из четырёхсот пятидесяти петабайт полезной информации — примерно пять процентов. Остальное — зашифрованные архивы, к которым у меня пока нет ключей.
Сара стояла у терминала, опираясь руками на столешницу. Она медленно повернулась к голографическому аватару Майкрофта. Лицо у неё было серым.
— Пять процентов? — тихо переспросила она. Голос сорвался. — Парни погибли за пять процентов?
В комнате повисла тяжёлая тишина. Майкрофт помолчал секунду, потом ответил несколько мягче:
— Сара, пять процентов от четырёхсот пятидесяти петабайт — это двадцать два с половиной петабайта. Это объём крупного дата-центра. Мы теперь точно знаем, кто такие «кузены». Их биологию. Их социальную структуру. Их настоящие цели. Это было не зря.
Сара закрыла глаза и медленно выдохнула, но плечи продолжали дрожать.
В этот момент из дальнего угла комнаты раздался усталый голос Морозова:
— Майкрофт, не тяни кота за… хвост. Давай по существу. Что мы получили?
Рядом с ним стоял Кравцов, тоже осунувшийся за эти сутки. Он молча кивнул, подтверждая требование.
— Мы получили главное. Теперь мы знаем, кто они такие, и чего они на самом деле хотят от детей.
Майкрофт сделал паузу, словно собираясь с «мыслями», хотя на самом деле просто выстраивал наиболее точную формулировку.
— Они не люди и никогда ими не были, — начал он спокойно. — Биологически это крупные головоногие моллюски, высокоорганизованные цефалоподы с чертами медузоидных форм. Двоякодышащие амфибии, способные длительное время существовать как в воде, так и на суше, но предпочитают водную среду.
Он вывел на главный экран схему их анатомии. Сара невольно сделала шаг назад.
— Родная система находится в 75 световых годах от Солнца, в том же рукаве Ориона. Землю они обнаружили как потенциально пригодный объект ещё несколько тысяч лет назад. Примерно девяносто лет назад их зонды засекли наши радиосигналы, а около двадцати лет назад они добрались сюда и начали наблюдение. Вообще-то они довольно медлительные. Их родная планета была почти целиком покрыта водой — около девяноста процентов поверхности. Суши было мало: редкие острова и длинные отмели. В воде они жили, размножались и проводили большую часть жизни. На сушу выходили для того, что требовало огня, сухой среды и сложного оборудования: металлургии, производства, строительства, большинства технологических процессов. Отмели стали центрами их цивилизации. Их самоназвание… вы его не сможете выговорить.
— Почему?
— У человека нет необходимых связок и полостей в гортани.
Майкрофт замолчал, а затем из динамиков раздался звук. Это было короткое, влажное бульканье, в котором человеческое ухо сначала попыталось распознать слоги, но почти сразу отказалось от этой попытки: где-то внутри звука что-то щёлкнуло, потом протянулось низкое горловое «та-а», за ним последовал странный горловой двойной перелив, будто несколько голосовых связок сработали одновременно, и закончилось всё мягким, почти пузырящимся урчанием. У присутствующих одновременно кольнуло в ушах.
Майкрофт повторил медленнее:
— Т’а-а-гх”э”о-ор-р-а...
Майкрофт сделал короткую паузу и продолжил уже жёстче:
— Главная причина, по которой им нужны дети, — нейрофизиология. Я немного углублюсь в науку. При слишком долгом существовании в любой сложной нервной системе накапливаются изменения, которые организм уже не способен полностью компенсировать. Ошибки в работе нейронных сетей, нарушения связей между ними, искажения устойчивых состояний памяти и, что для них особенно важно, постепенная потеря способности поддерживать целостность собственной личности.
Он вывел на экран схему — несколько переплетающихся сетей, в которых одни участки постепенно теряли связь с другими.
— Память при этом сохраняется. Знания сохраняются. Навыки сохраняются. Разумное существо может помнить практически всю свою жизнь и при этом утрачивает то, что делает его личностью: способность формировать новые желания, принимать решения, эмоционально связывать воспоминания с настоящим. В какой-то момент возникает парадокс: разум помнит, но больше не понимает, что значит - хотеть.
Майкрофт на секунду замолчал.
— У них этот порог наступает примерно через двести лет. По их расчётам, у человека аналогичный процесс начинается значительно раньше — ориентировочно после ста двадцати пяти, ста тридцати лет. Разница связана с устройством нервной системы.
Он перевёл взгляд на присутствующих.
— Их технология омоложения решает проблему не восстановлением повреждённой системы, а заменой её основы. Для этого им нужен молодой, полностью сформированный разум.
Майкрофт сделал паузу.
— Единственный известный им способ решить проблему — использовать детское сознание как якорь и чистый шаблон. Во время процедуры омоложения на старое сознание переносится детский нейронный шаблон. Детское сознание выступает в роли структурного каркаса, который позволяет полностью обнулить накопленную энтропию и восстановить когерентность. При этом само детское сознание полностью стирается. Ребёнок остаётся абсолютно пустой оболочкой — без памяти, без личности, без возможности заново сформировать высшие когнитивные функции. Его невозможно обучить, невозможно сделать заново человеком. Он остаётся биологической пустышкой с работающим телом, но без разума.
В комнате стало очень тихо.
— В переводе на русский, самым ближайшим термином будет «компенсация».
Майкрофт продолжал ровным, почти бесстрастным тоном:
— Но главная проблема даже не в этом. Каждое последующее омоложение требует всё большего количества якорей. Количество необходимых чистых детских сознаний растёт в арифметической прогрессии. Если первое омоложение требует одного якоря, то второе — уже двух, третье — трёх и так далее.
Майкрофт на мгновение замолчал.
— Почему именно так, они не знают.
На экране появилась простая последовательность чисел.
— Они изучают этот эффект уже несколько тысяч лет. Проверяли разные модели, меняли состав процедуры, пытались определить, что именно происходит с исходным сознанием и почему каждый новый цикл требует дополнительного якоря. Результат один: закономерность сохраняется. Причину они не нашли. И продолжают искать до сих пор. Они знают, что после каждого омоложения следующий цикл требует ещё одного чистого сознания. Почему — не знают.