— Сжатие данных?
— Проверил на raw-данных. Всё так же.
— Может, они не там, или как-то не так сидели? Проекция какая-нибудь?
— Четыреста двенадцать рукопожатий, Сара. Сто девятнадцать совместных обедов. Медосмотр на входе и томографы.
Сара сидела не двигаясь. Майкрофт подождал и добавил — ровно, без всякой интонации, тем самым голосом, которым сообщал про смету:
— Я не знаю, что это значит. У меня было четыре гипотезы, все четыре развалились. Пятую я могу только сказать, потому что мне не на чем её строить.
— И ты пришёл ко мне.
— Я пришёл к тебе.
Сара очень долго смотрела на аватарку — на растрёпанного подростка в ядовито-зелёной худи, которого она собрала пятнадцать лет назад и который с тех пор ни разу не сказал ей «я не знаю» дважды подряд.
Потом сняла ноги со стула.
— Майки, — сказала она. — Когда будешь докладывать господину Морозову, не начинай с глаз.
— А с чего начинать?
— С того, что ты проверил эталон четыре раза.
Она встала и пошла за курткой.
— А то он решит, что ты опять шутишь.
Новосибирск. Исследовательский центр Horizon Dynamics, корпус С. Девятый год после Контакта. Локальное время 16:00.
Шлем весил четыреста граммов и через двадцать минут начинал давить на переносицу. Дэн в третий раз подвинул его вверх, в третий раз получил в поле зрения ползущую снизу тёмную полосу и в третий раз вернул на место.
— Не трогай, — сказал Морозов, не поворачиваясь. Он сидел в соседнем кресле, в двух метрах, и в очках выглядел как человек, которому надели на голову коробку. — Он калибруется по зрачку. Каждый раз, как ты его дёргаешь, он пару секунд ищет тебя заново, ты начинаешь рябить, голова начинает болеть. Не трогай.
— Оно мне нос отрежет.
— Значит, будешь без носа.
Вокруг них не было ни корпуса С, ни Новосибирска. Вокруг был зал — овальный, светлый, с потолком неопределённой высоты и длинным столом, за которым сидели двадцать два человека. Стол выглядел до неприличия настоящим: Дэн в очередной раз пощупал тёмное дерево, видел отражения и кольца влаги от стаканов. Дэну казалось, что он слышит запах лимонада из стакана Джесс.
— Господа, ещё раз доброе утро, — сказала женщина во главе стола. — И, для некоторых, доброй ночи. Мы начинаем с шестого раздела.
По залу прошёл звук, который человеческое ухо опознаёт мгновенно и который не сразу объяснишь словами: двадцать человек одновременно вздохнули, не размыкая губ.
— Простите, — сказал мужчина слева, пожилой, в идеально сидящем костюме, при том, что сидел он, судя по всему, у себя дома. — Я хотел бы ещё раз выразить своё восхищение этой технологией и попросить о совершенно незначительной вещи. Сейчас в Лондоне двадцать минут первого ночи. В Эр-Рияде — три. У господина Тамуры, если я правильно считаю, восемь утра, но он летел двенадцать часов и, судя по его виду, из самолёта вышел час назад.
Японец на противоположной стороне стола вежливо наклонил голову, подтверждая.
— Господин Розенталь, — сказала женщина во главе стола, — мы обсуждали это на прошлой сессии.
— Мы обсуждали это на всех сессиях, — сказал Розенталь. — Я и сейчас не предлагаю ничего революционного. Я лишь отмечаю, что до появления этой замечательной системы мы получали материалы по почте, читали их в удобное для нас время и потом полтора часа разговаривали. В удобное для всех время. А теперь мы четыре часа сидим в шлемах как я не знаю кто, и каждый из нас делает это в худшее для себя время суток.
— Технология обеспечивает синхронное присутствие.
— Технология обеспечивает синхронное недосыпание, — сказал кто-то с бразильским акцентом, и по залу прошёл смешок.
Дэн покосился на Морозова. Морозов не шевелился. Он смотрел не на говорящих, а куда-то в район края стола, и лицо у него было скучающее.
— Сорок одна миллисекунда, — тихо сказал Дэн, не поворачивая головы. Микрофон брал только его.
— Что?
— Средняя задержка отклика. Сорок одна миллисекунда на всех двадцати двух. Разброс — шесть.
— И?
— И это невозможно, Артём Вадимович. Токио, Эр-Рияд, Сан-Паулу, Лондон. Одна только оптика до Бразилии — это сто двадцать в один конец. Физика.
Морозов чуть подвинул очки.
— И что же?
— А то, что каждому из них показывают не общий зал, а его собственный. И сшивают так, что никто не замечает. Вон Розенталь только что перебил Тамуру. По их обоим локальным временам он перебил его раньше, чем тот начал говорить.
— Тебе это мешает?
— Мне это интересно.
— А ты не интересуйся, — сказал Морозов. — Ты цифры смотри.
Цифры шли по шестому разделу. Над столом висела — очень убедительно висела, с тенью на дереве — сводная структура Horizon Dynamics за девять лет. Не оргсхема: живая модель, где направления были объёмами, а денежные потоки между ними — толщиной связок. Дэн смотрел на неё уже сорок минут и не мог отделаться от ощущения, что смотрит на что-то биологическое. В двадцать четвёртом году это была японская компания-пустышка с офисом в Минато, тремя сотнями сотрудников и невнятным профилем. Сейчас в ней работало два с половиной миллиона человек в шестидесяти странах. Медицина. Энергетика. Материалы. Логистика. Финансы. Отдельным толстым объёмом, больше всех остальных вместе взятых, — «Astana Medicare», через которую шли капсулы.
— По шестому разделу, — сказала женщина во главе стола. — Рентабельность медицинского направления за отчётный период. Госпожа Харпер, пожалуйста.
Джессика встала. Она сидела через четыре кресла от Дэна, в деловом костюме, с папкой, которой не существовало, и выглядела ровно так, как выглядела на всех совещаниях последние годы: собранно и слегка раздражённо.
— Благодарю. Коротко по цифрам, потом по структуре.
Она говорила восемь минут. Дэн слушал примерно половину, потому что вторую половину смотрел на её руки: она перекладывала несуществующие листы, и система отрисовывала это без единого сбоя — угол, тень, лёгкое загибание края.
Она не знает, что делает это. Просто руки помнят, как обращаться с бумагой.
— …таким образом, узкое место не в мощностях, а в очереди, — закончила Джессика. — Мы можем обслуживать в четыре, в пять раз больше клиентов, чем обслуживаем. Ограничение административное.
— Административное или политическое? — спросил Розенталь.
— Я не занимаюсь политическими вопросами, мистер Розенталь.
— Никто из нас ими не занимается, — вежливо ответил Розенталь. — Это они нами занимаются. В этом вся трудность.
Наступила короткая пауза, которую Дэн опознал как неприятную, не поняв почему.
— Господин Морозов, — сказала женщина во главе стола. — Вы хотели что-то добавить по шестому разделу?
— Нет, — сказал Морозов. — По шестому не хотел. По восьмому хочу.
— Восьмой — это техническая часть.
— Вот по технической и хочу.
Дальше было ещё два часа говорильни. Розенталь как раз договаривал что-то про очередь на медицинском направлении, и женщина во главе стола уже поднимала руку, чтобы его остановить. Дэн этого не услышал.
Стол просто исчез — провалился, весь сразу, вместе с полом, сразу во все стороны и это не было похоже ни на переход, ни на затемнение. Просто мир вокруг перестал существовать, а другой возник до того, как первый успел кончиться, — и оба на долю секунды оказались в одном месте.
Дэна чуть не вывернуло. По-настоящему, физически: вестибулярный аппарат сообщил, что эволюция его к такому не готовила и пожаловался на жизнь единственным способом, которым умел. Он согнулся, зажмурившись, судорожно сглатывая кислую слизь, и почувствовал, как под шлемом по щеке поползла слеза.
— Твою мать! — с чувством сказал Морозов. Дэн открыл глаза. Вокруг был балкон восемнадцатого этажа в «Сибирском Квартале» с панорамным остеклением, Обь лежала внизу мёрзлой ледышкой, постепенно гасли огни на том берегу реки, серо-розовое небо позднего зимнего утра обнимало город.