— Мам, ну наконец-то, — протянула дочь, забираясь на заднее сиденье и стряхивая с рукавов мелкие капли дождя. — Мы уже замёрзли, как цуцики.
Следом в машину забрался Ваня, который даже не поздоровался, потому что первым делом заметил большой бумажный пакет на переднем сиденье и тут же потянулся к нему через спинку.
— Ого, ты опять в «Азбуке» была? — спросил он, заглядывая внутрь. — Мам, ну зачем ты опять этот вонючий сыр с плесенью купила? Можно же было нормальный «Российский» взять, как все нормальные люди.
— Ваня, руки убери, — сказала Даша, хотя сама уже вытаскивала из пакета коробку с мороженым. — Если не будешь есть, то хотя бы не трогай всё подряд. Ой, фисташковое! Нам?
— Вам, вам, — засмеялась Лена, заводя машину. — Сегодня можно, только потом сами будете салон отмывать, если мне всё перепачкаете.
Дети заговорили одновременно, перебивая друг друга, и Лена какое-то время просто слушала этот привычный домашний шум, который почему-то всегда казался ей особенно приятным именно после рабочего дня: Даша рассказывала про какую-то историю в школе, Ваня доказывал ей, что учитель физики неправильно поставил оценку, а из пакета уже доносился шорох раскрываемой упаковки.
Она выехала с парковки и влилась в вечерний поток. Новый BMW iX3 иркутской сборки мягко пошёл по мокрой дороге, бесшумно набирая скорость, и Лена, как бывало уже не первый раз, невольно посмотрела на приборную панель с тем странным, немного смешным чувством, которое никак не хотело проходить, хотя машина стояла у неё во дворе уже несколько месяцев и давно перестала быть новостью для всех окружающих.
Для неё самой — почему-то нет. Она всё ещё иногда ловила себя на том, что, подходя к машине, на секунду замедляет шаг и смотрит на неё так, будто кто-то перепутал адрес и случайно поставил чужую вещь возле её дома.
За окном медленно проплывал Заозёрный, мокрый после ночного дождя, с новыми фасадами, яркими вывесками и аккуратными дворами, которые за последние годы изменились настолько, что Лена иногда не сразу узнавала знакомые улицы. Она посмотрела в зеркало заднего вида: Даша что-то увлечённо рассказывала Ване, размахивая руками, а тот, не желая уступать, спорил с ней с таким выражением лица, будто речь шла о государственных делах.
Вот ведь выросли. Артём уже второй год учился в Томске и приезжал теперь редко, младшие тоже почти закончили школу, и Лена вдруг поймала себя на том, что всё чаще смотрит на детей не как на тех, кого надо накормить, собрать, отвезти, проверить уроки и уложить спать, а как на людей, которые скоро окончательно уйдут из дома и начнут жить своими жизнями.
Она вспомнила, как ещё несколько лет назад каждую покупку в магазине сначала мысленно пересчитывала в днях до зарплаты, как могла минут пять стоять перед полкой с хорошим сыром, прочитать цену, вздохнуть и положить его обратно, а теперь тот же самый сыр лежал у неё в пакете, и единственной проблемой было то, что Ваня называл его вонючим.
Она усмехнулась. Если бы кто-нибудь тогда сказал ей, что однажды она будет ехать по Кургану на новой машине, забирать детей после школы и совершенно спокойно покупать продукты, которые раньше позволяла себе только по большим праздникам, она, наверное, сначала решила бы, что человек шутит, а потом посоветовала бы ему обратиться к специалисту.
Сегодня утром ей сообщили о назначении на должность заведующей отделением регенеративной медицины и омоложения, и зарплата, которую назвали в кабинете начальника, до сих пор казалась ей какой-то ошибкой в цифрах; она несколько раз мысленно пересчитывала её по дороге домой и каждый раз получала одно и то же число, после чего почему-то хотелось не радоваться, а нервничать, словно она не заслуживала таких цифр.
— Мам, а пиццу сегодня можно заказать? — спросил Ваня, заглядывая между передними сиденьями.
— Можно, — ответила Лена. — Сегодня заказываем.
— С сырными бортиками?
— С сырными.
— Даш, слышала?
— Я не глухая.
Лена улыбнулась и снова посмотрела на дорогу. На светофоре она остановилась в левом ряду, а через несколько секунд рядом, в среднем, плавно затормозил тёмно-серый Toyota Land Cruiser, со знакомыми номерами, так она опознала его ещё прежде, чем увидела человека за рулём.
Сергей. Он тоже заметил её почти сразу, сначала посмотрел с обычным недоумением, словно пытался понять, кто это машет ему из соседней машины, а потом узнал, и лицо его совершенно по-молодому изменилось, словно на секунду исчезли все прошедшие годы.
Лена улыбнулась и дважды коротко нажала на клаксон.
Сергей ответил тремя сигналами, совершенно мальчишескими и до смешного знакомыми
Загорелся зелёный. Сергей махнул рукой и уехал вперёд, а Лена ещё несколько секунд смотрела ему вслед, прежде чем перестроиться.
— О, смотрите, — сказала она, чуть повернувшись к детям. — Ваш папа.
Даша тут же подалась к окну, Ваня тоже вытянул шею.
— Вижу, — сказала Даша. — У него новая машина?
— Новая, — ответила Лена. — Хорошая.
Она помолчала, а потом добавила, уже совершенно буднично:
— Он вас любит, так что не забывайте к нему ездить.
— Мам, мы не забываем, — засмеялась Даша. — Мы же через выходные у него.
— Я знаю, — сказала Лена. — Просто езжайте. Ему приятно.
— В пятницу он обещал на горячие источники отвезти, — сообщил Ваня. — И на новой машине.
— Ну вот и съездите.
Она снова улыбнулась, и почему-то именно в этот момент ей стало особенно легко.
Когда они с Сергеем разводились, оба были уверены, что дальше всё будет сложно, что дети будут разрываться между двумя домами, что им придётся годами выяснять отношения из-за денег, алиментов, поездок и праздников, как это происходило у половины знакомых семей. Но жизнь каким-то странным образом оказалась проще: Сергей продолжал работать, продолжал помогать детям, оплатил Артёму большую часть учёбы в Томске, никогда не забывал о днях рождения и, когда мог, забирал младших к себе, а Лена постепенно перестала воспринимать всё это как продолжение их несостоявшегося брака и научилась видеть в нём просто то, чем оно было на самом деле, — привычной заботой человека о своих детях. Она посмотрела в зеркало. Даша снова что-то рассказывала брату, Ваня уже ел мороженое, хотя обещал дождаться дома, и Лена покачала головой, но ругать его не стала.
За окном шёл дождь, город двигался навстречу новому дню, и ей вдруг подумалось, что, наверное, именно так и выглядит счастье, когда оно наконец перестаёт быть мечтой: не как большое событие, после которого должна измениться вся жизнь, а как обычное утро, в котором у тебя есть работа, дети, бывший муж на соседнем светофоре, полный пакет хорошей еды на соседнем сиденье и достаточно денег, чтобы вечером заказать пиццу с сырными бортиками и ни разу не посмотреть на цену.
* * *
В тихом, респектабельном здании на берегу Женевского озера, под скромной матовой вывеской гуманитарной организации «Мост Надежды», располагался главный координационный центр программы.
Снаружи здание выглядело почти аскетично — светлый камень, большие панорамные окна, аккуратные ряды молодых елей вдоль подъездной дорожки. Никакой помпезности. Только строгий швейцарский минимализм и идеальный вкус. Но внутри, на четвёртом этаже, в кабинете директора, всё было иначе.
Здесь пахло дорогой кожей, свежесваренным кофе и едва уловимым ароматом сандалового дерева от диффузора. Тихо гудели кондиционеры, поддерживая идеальную температуру в двадцать градусов. За огромным панорамным окном открывался вид на заснеженные вершины Альп, блестевшие в декабрьском солнце, и на спокойную гладь Женевского озера. На стене висела единственная картина — скромный акварельный пейзаж кисти Сезанна. Оригинал, естественно.
За широким дубовым столом сидела доктор Элизабет Ван дер Вельде — высокая, ухоженная женщина лет пятидесяти с безупречной причёской и холодными серо-голубыми глазами. Она просматривала отчёты, когда дверь кабинета без стука открылась. Вошёл Морозов. Он был без пальто, в тёмно-сером костюме, который сидел на нём так, будто был сшит прямо на нём. В руках он держал толстую кожаную папку. Без лишних слов он пересёк кабинет и бросил папку на стол перед директором. Папка мягко шлёпнулась о полированную поверхность.