— Доброе утро, — тихо сказал он, и продолжил по-русски, старательно выговаривая слова. — Kak ty spala?
Джессика приоткрыла один глаз и слабо улыбнулась.
— Ты опять практикуешься?
Дэн присел на край кровати и продолжил, уже увереннее:
— Da, praktikuyu. Я хочу сказать… как это… «Ya rad tebe videt kazhdyi utro».
Джессика тихо засмеялась, приподнялась на локте.
— Ну и что это значит? Господи Иисусе, какой у них невыносимо сложный язык…
— Это значит «Я рад тебя видеть каждое утро».
Волосы растрепались, глаза были ещё сонные. Дэн улыбнулся. Он смотрел на неё и думал, что она всё ещё выглядит здесь чужой — слишком яркая, слишком южная для этого холодного города. Даже в толстом домашнем свитере она казалась гостьей из другого мира.
— А ты. Как спалось? – продолжил он уже по-английски.
Джессика помолчала секунду, потом ответила честно, уже без игры:
— Скучаю по дому. По солнцу. По нормальному кофе, который не нужно заказывать за три дня. Но… я стараюсь.
Она взяла его руку и сжала пальцы.
— А ты? Ты выглядишь каким-то одержимым. Каждый день возвращаешься всё позже и позже. Что там у вас такое происходит?
Дэн отвёл взгляд к окну. За стеклом уже совсем рассвело.
— Я не могу толком рассказать, Джесс. Ты же знаешь правила.
— Знаю, — печально вздохнула она. — Морозов вчера опять приходил. Сказал, что «всё под контролем» и чтобы я не волновалась. Он всегда так говорит, когда хочет, чтобы я волновалась ещё больше. И звонить не дает, только по своему телефону…
Дэн кивнул. Он встал, прошёл в ванную, включил воду. Пока умывался, в голове крутились формулы — те самые странные преобразования, которые не имели права существовать в известной математике.
Когда он вернулся, Джессика уже сидела на кровати, обхватив колени руками.
— Только не забудь поесть перед работой. Ты вчера опять забыл про ужин.
Все эти месяцы, каждый день Дэн уходил в работу, как ныряльщик в тёмную, холодную воду — без страховки, почти без воздуха и с настойчивым ощущением, что на этот раз может и не всплыть. Он приходил в лабораторию к девяти утра, когда над Академгородком ещё висел утренний туман с Оби, а окна соседних корпусов светились тёплым жёлтым светом. Двери шлюза открывались перед ним бесшумно, будто приветствуя старого знакомого. Стоило ему переступить порог, как внутри сразу накатывало ощущение нечто живого, напряжённого, будто огромное существо затаило дыхание и внимательно прислушивалось к каждому, кто входил.
Зал был огромен. Высокие потолки терялись в мягком рассеянном свете, ряды рабочих станций стояли, словно алтари в современном храме. Здесь не было стерильной тишины, к которой Дэн привык в NVIDIA. Здесь царил живой, почти хаотичный бедлам.
— Дэн, привет! — крикнул ему через весь зал Мин Ли, не отрываясь от своего монитора. — Ты вчера опять до двух сидел? У тебя уже глаза как у панды после ночной смены в бамбуковом лесу.
— Это не панда, — отозвался новенький из-за соседнего стола, не поднимая головы. — Это человек, который пытается понять, почему его собственный код теперь умнее его самого. Нормальная профессиональная деформация. У меня также.
Дэн невольно улыбнулся, снимая куртку. У кофемашины, как всегда, собралась небольшая толпа.
— Слушай, Сара, — Хименес энергично размешивала сахар в кружке, — твои новые оптимизированные алгоритмы поедают память быстрее неоптимизированных. Тебе не видится здесь лёгкого противоречия?
Патель тихо рассмеялась низким, чуть хрипловатым смехом.
— Мария, ты просто злишься, что твой код вчера лёг с Segmentation fault на третьей итерации. Он даже не пытался сопротивляться.
Хименес фыркнула:
— Он имел полное право сдаться. Его заставляли работать после двух ночи. У кода тоже есть пределы прочности.
Сара улыбнулась уголком губ, глядя в экран.
— Тогда, может, в следующий раз ты будешь писать его не после полуночи, а хотя бы после кофе?
— После твоего кофе я вообще перестаю понимать, где баг, а где фича — буркнула Хименес.
Дэн прошёл к своей станции, кивнув по дороге нескольким коллегам. Здесь действительно было совсем не так, как в калифорнийской корпорации. Здесь шутили, подкалывали друг друга, спорили до хрипоты о том, чей подход к распараллеливанию лучше, и при этом работали так, будто от каждой строки зависела судьба мира. Вокруг продолжалась обычная утренняя жизнь лаборатории: кто-то громко ругался с компилятором, кто-то рассказывал свежий анекдот про российскую бюрократию, кто-то уже вполголоса обсуждал вчерашние результаты.
Дэн открыл проект и тихо вздохнул, надел наушники, включил тихую музыку и нырнул. С каждым днём задачи становились всё проще и проще, почти оскорбительно простыми. Новые математические методы, которые он теперь применял для оптимизации архитектуры вычислений, творили настоящие чудеса. Там, где обычные, написанные человеческим языком огромные библиотеки грузились бы десятки секунд, новые ядра справлялись за фемтосекунды. Процессы, которые раньше требовали целых кластеров и хитрых трюков с кэшированием, теперь пролетали сквозь железо легко и изящно, словно вода сквозь пальцы. Он часами погружался в архитектуру «Core_v39» и его следующих итераций. Пальцы бегали по клавиатуре почти автоматически, а разум всё чаще замирал в изумлении, граничащем с благоговейным ужасом. Некоторые математические конструкции внутри ядра были… чужими. Они не вырастали органично из привычных теорем и доказательств, как это бывает у людей. Они появлялись словно ниоткуда — изящные, экономные до жестокости, абсолютно нечеловеческие по своей внутренней логике и жуткие в своём совершенстве.
Отдельные операторы вызывали у него почти физическое отвращение. Когда он пытался проследить их работу, возникало смутное, липкое ощущение, будто он прикасается к чему-то живому и холодному — к гигантскому омерзительному моллюску, чьи щупальца медленно и уверенно обхватывали его голову.
Сегодня, ближе к вечеру, когда глаза уже отказывались фокусироваться, мозги чувствовали, что их подрумянивают в аэрогриле, а в висках стучала тупая, тяжёлая боль, Даниэль откинулся в кресле и несколько секунд просто смотрел в потолок лаборатории. За окном уже стемнело, но внутри огромного зала продолжал гореть жизнерадостный бежевый свет. Воздух был тяжёлым от запаха перегретого железа и едва уловимого кофейного аромата, который давно остывал в пластиковых стаканчиках.
Он повернул голову к Саре, сидевшей через проход. Та всё ещё работала — пальцы её быстро бегали по сенсорной панели, а на экране медленно вращалась сложная фигура, напоминавшая структуры пространств Калаби-Яу.
— Сара… — тихо спросил он, и голос его прозвучал хрипло, будто он не говорил уже несколько часов — вот этот оператор на некоммутативном кольце, какого я и не видывал, с негомологическим сдвигом… Откуда он? Я не нахожу его ни в одной работе. Ни в одной статье по алгебраической топологии или гомологической алгебре. Его не существует, но он работает и обслуживает ключевые операции низовой логики…
Сара не сразу ответила. Она медленно оторвалась от экрана, подняла на него усталые, но удивительно спокойные глаза. В них не было ни раздражения, ни удивления — только глубокая снисходительность человека, который уже прошёл этот путь и знает, чем он заканчивается. Уголки её губ чуть приподнялись — не в улыбке, а в той особенной, неприятной ухмылке, которую Дэн уже научился узнавать у всех, кто работал с новым ядром достаточно долго. Ухмылке человека, который понял нечто такое, чего лучше не понимать слишком быстро.
— Не пытайся понять всё сразу, Дэн, — произнесла она тихо, словно уговаривала ребёнка не смотреть в темноту под кроватью — эта математика… она вне наших привычных рамок. Не из стандартных теорем, в которых мы привыкли работать. Просто доверься её внутренней логике. Перестань искать привычные якоря. Отпусти старые правила. Она сама покажет тебе дорогу… если ты позволишь ей это сделать — она помолчала секунду, а потом добавила, ещё тише: