Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Он вскочил, и кресло качнулось за спиной с обиженным скрипом. Он открыл рот, чтобы наконец сказать всё, что думает: и про тётю Мэй с её холдемом, и про то, что повышение, выигранное в покер третьим лицом, есть вещь оскорбительная, и что он вообще-то умеет работать, и что за одиннадцать месяцев здесь у него ни разу не спросили, чего он хочет, а спрашивали только, готов ли он. И в эту секунду услышал — совершенно отчётливо, будто человек стоял рядом, — усталый голос Майкла в коридоре пятого этажа.

Не лезь, Дэн. Правда. Дэн закрыл рот. Он потом не мог себе объяснить, почему это сработало. Возможно, дело было в том, что за один день ему дважды объяснили одно и то же, а человек, которому объясняют дважды за день, начинает подозревать, что объясняют правильно.

— Извини, — сказал он, и услышал собственный голос откуда-то со стороны, будто из соседней комнаты. — Перебрал. Устал. Корпоративные дела эти, всю кровь выпили. Иди ко мне.

Джесс секунду смотрела на него своими зелеными глазами, в которых всё ещё плескалась холодная ртуть. Потом она выдохнула и убрала шпагу в ножны, поднялась, подошла и позволила себя обнять. От неё пахло парфюмом, ванилью и очень слабо — старым деревом, тем запахом, которым пах их дом в Джорджии и который, как подозревал Дэн, за деньги не покупался.

— Ладно, — сказала она ему в плечо. — Сегодня прощаю.

Он молча гладил её по спине.

— Но ты иногда бываешь невыносимым романтиком, Данни.

— Я?

— Ты. — Она не подняла головы. — Ты до сих пор думаешь, что мир вращается вокруг свободы и принципов. Это очень мило и совершенно неверно. Мир вращается вокруг знакомств, денег и того, кто кому чего должен. И чем раньше ты это примешь, тем легче нам будет жить.

Дэнни молча гладил её по спине. Он чувствовал, как напряжение медленно уходит из её плеч, но внутри у самого всё ещё кипело. Ему хотелось сказать ей правду: что он не просил её семью вмешиваться, что ему противно, когда его продвигают не за достижения, а за то, что он собирается жениться на правильной девушке. Что вся эта жизнь в Санта-Кларе начинает пахнуть не свободой, а золотой клеткой. Но он промолчал. Слишком устал. Слишком жарко. Слишком много всего за один день. Джесс отстранилась, взяла его за подбородок и заставила посмотреть себе в глаза.

— Послушай меня внимательно, Харпер.

— Слушаю.

— Я тебя люблю. — Она сказала это просто, как сообщают факт, и Дэн знал, что это правда. — Но моя семья интересуется тобой не просто так, и тебе стоит понимать почему. Ты умный, умных много. Ты перспективный — таких тоже хватает. Но у тебя есть то, чего нет ни у кого из наших. Ты чувствуешь, куда идёт технология. Не анализируешь — чувствуешь. Ты видишь это за два года до того, как это станет очевидным.

Она чуть наклонила голову.

— Дедушка говорит, что лет через десять такие, как ты, будут стоить дороже нефтяных вышек. А он, знаешь ли, редко ошибался в том, во что вкладываться заранее.

Она улыбнулась — уже мягко, почти нежно.

— Так что не дуйся. Давай ещё портвейна. Он из прадедушкиных запасов, ему семьдесят лет. И помни: иногда нужно просто плыть по течению. Особенно когда оно несёт тебя вверх.

Дэнни взял тяжёлый бокал, который она ему протянула. Тёмно-рубиновая жидкость тяжело колыхнулась. Он сделал глоток — вино было густым, сладким и ледяным. На языке остался привкус чего-то неуловимого, чего-то что было похоже на вкус старых денег, пыльных библиотек и мягкой силы.

— Знаешь, Джесс… — начал было он, но осёкся.

— Что?

— Иногда мне кажется, что я уже не в Калифорнии. А где-то в вашем старом особняке, в Луизиане или Джорджии, где все тебе улыбаются, но за каждой улыбкой бездушный процессор, вроде тех, что я проектирую. И выхода из этого особняка нет.

Джессика тихо рассмеялась, поставила свой бокал и прижалась к нему всем телом.

— Глупый чечако. Выход есть всегда. Просто иногда он выглядит как брачный контракт, а иногда — как повышение, которое организует тётя Мэй. Или дядя Питер. Или дедушка Илай. Привыкай, Данни, это и есть настоящая жизнь.

Она поцеловала его — долго, уверенно, с собственнической нежностью, которую он уже начал замечать в Джессике. Дэнни ответил, чувствуя, как жар её тела смешивается с жаром калифорнийской ночи. За огромным панорамным окном кондоминиума тихо плескалась тёмная вода залива. Он закрыл глаза и подумал, что, возможно, Джесс права. Возможно, нужно просто плыть по течению.

* * *

Джессика происходила из хорошей старой южной семьи, и это следовало понимать буквально: в середине позапрошлого века Лафайетты были одним из столпов общества в Саванне, а после Гражданской войны сумели удержаться на плаву — что, как известно, удалось далеко не всем.

Они потеряли землю, почти всё состояние и немного влияния, но сохранили главное — фамилию и понимание того, как ею пользоваться. Прапрадед Генри в конце девятнадцатого века вложился в верфи Сан-Франциско и перебрался в Калифорнию, а следом за ним, не торопясь, в течение двух поколений, перебралась и остальная семья.

Ранчо в Техасе и родовые дома в Саванне и Новом Орлеане при этом не продали ни одного. Их содержали в порядке, приезжали туда на Рождество и на похороны и говорили о них со спокойной определённостью, с какой говорят о вещах, не подлежащих обсуждению. Дэн однажды прикинул стоимость содержания и решил, что лучше бы не прикидывал.

Джессика могла рассказывать без устали о трёх вещах: о стандартах финансовой отчётности, о влиянии ключевой ставки на деловой климат южных штатов и об истории семейства Лафайетт. Со стороны казалось, что ничем другим она всерьёз не интересуется.

Дэн некоторое время так и думал и однажды, за ужином, неосторожно пошутил, что кроме ссудного процента его девушка в жизни ничего не слышала. Джессика наклонила голову набок и с самым невинным видом спросила:

— Данни, милый, а ты знаешь, кто такие малые голландцы?

Это был удар ниже пояса. Так сказывалось классическое образование, которое в Америке получают только девочки из очень хороших семей, — то есть такое, где к восемнадцати годам человек свободно ориентируется в живописи семнадцатого века, немного играет и знает наизусть половину Теннисона, но никогда об этом не заговаривает первым, потому что это не тема для разговора, а свойство. Дэн, выпускник Корнелла и стипендиат, понял в тот вечер про свою страну нечто, чего не понимал предыдущие двадцать восемь лет.

При всём том Джессика была удивительно милой и совершенно непосредственной, и Дэн давно перестал видеть в этом противоречие. Она смеялась, ходила босиком, ела руками пиццу и умела радоваться пустякам с искренностью, которой он не встречал у девушек попроще. Просто под всем этим, как гранитное основание под садом, лежало твёрдое и очень раннее знание того, как устроен мир.

Однажды Дэн случайно услышал её разговор с дедом. Он был почти уверен, что случайно. Впрочем, потом, вспоминая, в какой именно момент Джессика включила громкую связь и почему она в тот вечер оставила дверь на террасу приоткрытой, он допускал и другие объяснения.

Старый Илай говорил внучке, что семье пора выходить на новые горизонты. Что весь двадцать первый век будет опираться не на нефть и не на землю. И что свой человек по всей этой компьютерной чепухе им, пожалуй, не помешает. Джессика ответила, что уже думала об этом.

Дэн был здравомыслящим человеком и никаких иллюзий на свой счёт не питал. Он понимал, что их с Джессикой союз заключён не на небесах, а по меньшей мере в правлении крупной корпорации. Семейной, разумеется, корпорации. Понимал он и то, что это ничего не отменяет. Она действительно его любила — в этом он не сомневался ни дня. Просто в её семье любовь и целесообразность не считались взаимоисключающими, и сама мысль о таком противопоставлении показалась бы там провинциальной. Дэн вырос в Итаке, в доме слесаря, где деньги считали вслух и где слово «выгодно» применительно к браку сочли бы неприличным. Он часто думал, что из этих двух миров, его собственный, вероятно, честнее. И что проверить это никак нельзя, потому что живёт он теперь в другом.

978
{"b":"982732","o":1}