Кто-то самый хладнокровный выхватил гранату, сорвал её чеку и бросил ко мне. Но, опять-таки, всеобщая свалка ему мешала: ему пришлось бросать её навесом, как баскетбольный мяч в кольцо – через головы своих товарищей. Бросавший старался, чтобы она ещё залетела ко мне за угол.
Я, отслеживая это движение с первого же мгновения, левой ногой сходу пнул эту гранату как футбольный мяч, отправляя в полёт назад, в сторону выходной двери.
- Бых! – а потом веерное чокание осколков по стенам и полу, которое слилось в бешеную музыку, какофонию звуков удара боевой стали о камень и бетон, способную свести с ума любого, кто боится смерти до судорожного ужаса.
Кроме того, выходной вестибюль был крошечный, и даже простая осколочная наступательная граната использовала эффект замкнутого пространства: мне мгновенно перехватило дыхание, в уши словно с разбегу воткнули ватные пробки; я, задыхаясь, попятился за угол, глотая воздух как рыба, выброшенная на берег. Тело не хотелось слушаться; впрочем, бандитам было ни разу не легче: у них там кроме тотальной контузии, подранило сразу несколько человек, и их наступательный порыв сошёл на нет.
Разведчик, которому я врезал прикладом, носил наброшенную через голову настоящую солдатскую разгрузку: я с первой секунды разглядел на ней тёмно-зелёные цилиндры лёгких осколочных гранат. Сейчас, когда из-за разрыва вся толпа пребывала в состоянии лёгкого замешательства, этим грех было не воспользоваться…
Я уронил карабин, шагнул вперёд и упал на коленки. Вот он, мой первый противник: пытается подняться. Выхватываю с его груди гранату, срываю чеку…
Блин!!! Он своей клешнёй поймал кисть моей руки в железный захват, при этом ещё попытался садануть меня кулаком по лицу! Поскольку мы оба сидели на полу, то получилось не очень, но заблокировать один неловкий удар – это ещё не полное спасение… Не знаю, соображал ли этот бандит, что, если я разожму пальцы, то нам обоим конец, или нет – не скажу: скажу только, что я не собирался разменивать свою жизнь на жизнь одного отморозка. Но взаимная ненависть вспыхнула между нами настолько резко и сильно, что аж скулы начало сводить!!! – мы оба зарычали друг на друга, как дерущиеся псы, пронзая друг друга яростными взглядами…
Я сложил пальцы левой руки в форме морды атакующей кобры – и ударил ими в его ямочку горла, между ключицами. У того мгновенно перехватило дыхание – я вырвался и наотмашь швырнул гранату об стенку: она покатилась по полу, зазвенев; сработал хлопнувший запал.
Разведчик растерялся – я этим сразу воспользовался и, выхватив из его разгрузки другую гранату, тоже вырвал её чеку и бросил на пол.
Перепуганные бандиты, слушая запальные хлопки и смертельно-опасный звон катящихся цилиндров, заорали во все глотки, тут же потеряв ко мне всякий интерес. Я развернулся и отчаянным прыжком с пола рванулся прочь из вестибюля; грохнула короткая автоматная очередь, и на меня сверху рухнуло прошитое пулями тело разведчика, которое швырнуло мне вослед.
- Бых!
- Бых!
Но я успел открыть рот и закрыть уши руками, поэтому перенёс удар воздушной волной гораздо легче. Но зато мне на спину грохнулась мёртвая туша, впечатавшись в меня автоматными рожками, засунутыми в нагрудную разгрузку, - а у меня на спине, как вы помните, висел ещё и карабин. Чуть спину мне не проломило!!! – аж звёздочки из выпученных глаз брызнули…
Я, конечно же, коротко выругался, торопливо выбираясь из-под безжизненного тела и стремясь поскорее убраться обратно за угол. Там я, наконец-то, встал на ноги, сорвал с плеча второй карабин, передёрнул затвор, снова шагнул в выходной коридор.
Входная разбитая дверь оказалась распахнутой настежь, но в неё никто не спешил забегать. Несколько человек стонали в разных позах: пришлось их добивать по одному, ибо их некому было принять и отконвоировать, а оставлять за спиной живых врагов – это, как говорил один Майор из моего училища, будет самая последняя глупость в вашей жизни. А ведь нам очень нужны были пленные для допросов!
Выстрел – гулкий грохот бьётся о стены – мёртвое тело отбрасывает, и оно застывает – звон упавшей гильзы. Снова выстрел – гулкий грохот бьётся о стены – мёртвое тело отбрасывает, и оно застывает – звон упавшей гильзы. Ещё выстрел – гулкий грохот бьётся о стены – мёртвое тело отбрасывает, и оно застывает – звон упавшей гильзы. Аж самого жуть берёт от такой грязной работы, и напряжённый живот холодным комом скручивает!
Я выглянул в полностью разбитое окно: недалеко от здания лежали два трупа полицейских. Вот они где, те защитнички… Решили сложить оружие и отсидеться в стороне. Но только пиратам оказались не нужны пленные, которые видели их в лицо и могли опознать. Неужели копам такие элементарные вещи никто не объяснил до сих пор? Или у этих двоих все мозги от страха отшибло? – а теперь точно отшибло, - в самом прямом смысле слова…
Ах, да! Я понял, почему бандиты не лезли в окна первого этажа! Они же все зарешеченные с древних времён: местами крашеная в чёрное решётка пошла ржавыми пятнами, а краска казалась скорее серой, чем чёрной. И только возле выхода узкое прямоугольное окно оставили без решётки: то ли металла не хватило, то ли кое-что через него затаскивали/ выносили – да какая разница? – всё равно в него кучу народа за короткое время не затолкаешь, а для пожарной безопасности все окна зарешечивать запрещено.
Между тем я увидел, что несколько бандитов в напряжённых позах нервно топтались неподалёку: похоже, это были те, которые успели выскочить во двор, спасаясь от гранат, а теперь не знали, что делать: то ли драпать, то ли заново пытаться ворваться в здание. Перестали звучать мои одиночные выстрелы – наверное, сто́ит снова попытаться зайти в здание?
Я вскинул карабин и сходу выстрелил. Не попал, но преступники бросились бежать так, как будто за ними гнался сам дьявол. Я отбросил тёплое оружие с опустевшем магазином, выхватил пистолет, прицелился, задержав дыхание, как на учениях, спустил курок.
- Бах!
Один из бегущих, получив удар в спину, обогнал товарищей, но затем растянулся во весь рост, корчась от боли. Остальные припустили ещё быстрее; один из них даже отшвырнул автомат, чтобы не мешал бежать.
Так! Если у нас окна первого этажа зарешечены, то, значит, ворваться в здание можно только через центральный вход. Или вот через эту дверь и узкое окно рядом с ней, но я тут напавших крепко шуганул…
Но центральный вход никто не защищает! Наших копов прижимают автоматным и пулемётным огнём, а под его прикрытием добежать до двери – не ахти какой подвиг! Надо бы Косте позвонить, но копы не соврали: сотовая связь и правда не работает… Придётся бегать ногами, как в древние века!
И я снова побежал свою 20-метровку, с досадой оглянувшись на распотрошённую коробку с патронами, тащить которую – только время тратить. И так уже два пустых карабина бросил: оставалось молиться, что бандиты не пойдут сразу же на новый штурм и не захватят брошенное мною оружие…
- Бах! Бах!
Впереди прозвучало два выстрела, причём – из нашего здания и явно в сторону улицы. Кто-то центральный вход всё-таки обороняет? – молодец, Костян! Не зря тебе дали погоны подполковника!!!
Я подбежал к парадному вестибюлю и обомлел: Костя сам лично прижимался к стене между изрешеченной дверью и окном… Да чтоб тебя! – жить, что ли, надоело?! А я потом за тебя отвечай перед Командором и мамочкой!!!
Джип вдруг взревел бешеным мотором и сорвался с места: я успел лишь мельком увидеть в окне его промчавшийся силуэт. Заработал двигатель микроавтобуса: было понятно, что и эта вражеская машина сваливает. Что такое?!
Костя осторожно выглянул на улицу и сказал удивлённо:
- Уезжают…
И тут меня накрыло.
Руки опустились, а в грудь ворвалась оглушительная пустота. Даже ноги сделались непослушными.
Я всё понял.
- Они уехали, Костя… Осталось только спросить: он обещал вернуться или как?
- Кто – он?
- Карлсон, б***! Который живёт на крыше.... Ах, да: ты же не с нашей планеты… Мачо удрал: ты что, не понял этого, что ли?!