На девятый день он собрался.
Собирать было нечего – всё его умещалось в котомку да в то, что он носил на груди под рубахой: склянку с боярышником, кольцо-поруку Ольги и смертное письмо в три сомкнутых кольца, приговор, что двенадцать лет ждал, покуда он дорастёт. Дорос. Оттого и уходил.
Он сходил сперва на погост у Северной заставы. Постоял над осевшим уже холмиком под голой берёзой, на котором не было ни креста путнего, ни имени, – солдат без родни, каких тут лежали сотни. Сказать было нечего, и он ничего не сказал; за девять дней все слова, какие были, он уже переговорил про себя, и они истёрлись. Постоял, опустился на корточки, тронул мёрзлую землю ладонью – и поймал себя на том, что пальцы сами легли так, как ложились тысячу раз на чужое запястье, нащупывая жилу, пульс, жизнь. Над могилой жест был пустой: под этой землёй ничего не билось и не забьётся. Но тело делало его само, помимо разума, потому что двадцать лет искать под пальцами чужую жизнь ничем не смыть. Земля была холодна, а рука его холоднее: он давно уже не грел ничего, к чему прикасался. И мороз, что драл прохожих до костей, до него будто не доставал вовсе – Гора в нём стыла глубже всякого мороза, и снег, налипший на плечи, лежал на нём, как на камне. Он отёр ладонь и пошёл прочь, не оглядываясь, потому что оглядываться значило бы снова тянуть языком в пустую лунку.
Северцева он застал в оружейной, за поздней работой. Князь не спал по ночам с тех пор, как в дому у него завёлся связанный ходок кольца, – сидел с ним чуть не каждую ночь, тянул из гладкого человека нить за нитью то, что тот знал. Знал он немного и знал страшно: про венец, про Увядание, про то, как слово приходит гладким из воздуха. Всё это Северцев складывал в себе, мрачнея день ото дня, – воин, привыкший драться с тем, у кого есть лицо и горло, впервые рыл под то, у чего ни лица, ни горла.
– Уходишь, – сказал он, не вставая. Не спросил. – На север.
– На север, – подтвердил Глеб. – Там моя земля. Там то, за чем они все идут. И там мои – двое стариков да девка, что стерегут это, сами не зная толком что.
– Слыхал. – Северцев отложил точило. – Ходок мне всё выложил про твой камень. Живой Источник. – Он поглядел на Глеба тяжело. – Ты хоть понимаешь, лекарь, что везёшь на север не помощь, а войну? Покуда они не знали, что ты дорос, у твоих был покой. Теперь знают. Ты им сам себя выдал, взяв Аникея. За тобой пойдут. И придут не в столицу – туда, где камень.
– Знаю, – сказал Глеб. – Оттого и спешу. Хочу дойти прежде них.
Северцев встал, тяжёлый, подошёл, положил ему на плечо руку – ту же, какой уже раз ударил по рукам над телом Демьяна. Ладонь была тяжела, и Глеб, не желая того, прочёл сквозь неё хозяина: князь не спал третью ночь, усталость стояла в нём каменно, несданная, – скрученный ходок в горнице не отпускал Северцева и по ночам. Лекарь в Глебе не выключался даже теперь.
– Союз наш держится, – сказал он. – Я слова не беру назад, ты видел. Понадобятся руки на север – пришлю. Ходока держу живым, покуда доит; сдоив, решу. А теперь слушай, что скажу не как союзник, а как один битый жизнью человек другому. – Он помолчал. – Ты нынче силён, как мало кто. И ты пустой внутри, я вижу. Пустое да сильное – это, лекарь, самое опасное, что бывает на свете. Гляди, чтоб то, что ты везёшь на север защищать, ты по дороге сам не порешил – просто оттого, что стало некому тебя удержать. Был у тебя один такой. Я его хоронил с тобой рядом.
Глеб выдержал его взгляд. Сказать было нечего – князь попал в самую точку, в ту, о которой Глеб думал сам все девять дней.
– Знаю, – сказал он снова. И пошёл.
***
За два дня до отъезда к нему пришла Ольга и принесла то, чего он не ждал.
Она пришла сама, без записки, в чужом плаще, и просидела недолго, и половину этого времени они молчали.
– Я узнала, куда ушла бумага Свиридова, – сказала она наконец. – Та, где написано, что канцлер месяц был под чужой рукой.
– И куда?
– Не в столичный приказ. Выше. – Ольга положила на стол сложенный вчетверо лист со своими выписками. – Оттуда её спустят не сюда, а в уезд, по месту земли. К вам на север.
Глеб взял лист и не развернул.
– Стало быть, суд будет там.
– Будет. Когда – не знаю, такие дела ходят по полгода. – Она помолчала. – Глеб, я не для того говорю, чтоб вас напугать. Я говорю, чтоб вы не удивились.
– Я не удивлюсь, – сказал он.
Он и вправду не удивился. Он всю зиму знал, что этим кончится: он был единственный на свете человек, который месяц держал умирающего канцлера при себе, и всякий, кому нужна была калитинская земля, рано или поздно должен был написать про это на гербовой бумаге.
Странно было другое. Странно было, что он услышал про суд, отметил и отложил – так же, как откладывал теперь всё, что нельзя решить сегодня.
– Вы бы хоть выругались, – сказала Ольга.
– Незачем.
– Прежде вы бы выругались.
Он поглядел на неё и ничего не ответил, потому что она была права, а объяснять было нечего.
Уходя, она сказала от двери:
– Вы себя приберегите, Глеб Андреич. Хоть на потом.
***
Оставалось одно прощание, и оно было тяжелее всех.
Ольга пришла сама, в последний вечер, в тот же чужой угол – одна, без свиты, закутанная, как ходят те, кому нельзя, чтоб их видели. Нынче она пришла в четвёртый раз за девять дней: дважды приходила молча – постоять, подержать его за руку, – в третий принесла ту бумагу, а нынче было последнее. Слов меж ними и теперь было мало, они оба слишком знали цену словам, чтоб тратить их впустую. И последнее требовало сказать.
– Ты уходишь туда, откуда можешь не вернуться, – проговорила она, не спрашивая. – И уходишь один. Опять один, Глеб. Ты вечно один.
– Со мной хватает попутчиков, – сказал он и тронул грудь, где под рубахой сидели двое. Она не улыбнулась.
– Оттого и боюсь. – Она подошла ближе, взяла его руку, стылую, в свои, тёплые, и держала. И Глеб опять почуял, как на это живое тепло изнутри поднимается холодный – тянется, любопытный, к тому, чего в нём самом нет. «Тёплая, – обронил холодный тихо, без злобы, деловито, как роняют над больным. – Живая. Возьми себе. Тебе нужнее». А поверх чужого голоса шло его собственное, непрошеное, ремесленное: пульс частил у неё под тонкой кожей запястья, ладонь суха от мороза и чуть дрожит – не от холода, от страха за него. Он читал её, даже прощаясь, даже держа за руку, потому что не умел иначе; и от этого чужого любопытства под рёбрами у него стыло что-то своё, живое. Он мягко отнял руку. Она поняла – она всё понимала – и не удержала.
– Вот, значит, как теперь, – сказала тихо. – Даже руку.
– Даже руку. Прости. – Он глядел в сторону. – Твоё тепло мне дороже всего, что осталось. И оттого пускать его в себя мне теперь нельзя: оно будит во мне то, чего я не удержу, если размякну. Демьян держал. Демьяна нет. Держусь тем, что зол и пуст. Оттаю – возьмут изнутри. Так что не тепло мне от тебя нужно нынче, Ольга. Другое.
– Что, – сказала она. Деловито, приняв правила, потому что была умна и любила его умом не меньше, чем сердцем.
– Разум. Твой. Ты одна умеешь глядеть на меня и видеть, где я ещё я, а где уже не я. Из столицы ты этого не разглядишь, знаю. Но зорина сеть тянется дальше, чем ты говоришь вслух. Найди способ слать мне на север слово. Не тепло – правду. Когда я начну считать своих как фигуры на доске, как считал их волк, – напиши мне, что я начал. Может, услышу. Может, это одно меня и удержит, когда слово Демьяна истреплется.
Ольга глядела на него долго, и в тёмных её глазах стояли разом любовь, и страх, и та ясная зоринская трезвость, что была ему сейчас нужнее любви.
– Дотянусь, – сказала она. – Через нашу родню, старыми трактами – тем же ходом, каким твои с севера пишут. Буду тебе зеркалом, коли иначе нельзя. А только запомни вот что, лекарь. – Она отступила к двери, закуталась. – Я гляжу на тебя и вижу человека, что так боится растерять себя, что уже наполовину сам себя схоронил там, под берёзой, рядом с солдатом. Не хорони до конца. Оставь чуточку. Мне будет к кому вернуться, когда всё это кончится. Ты обещал ему жить человеком. Живи и мне тоже.