«Опоздают. Печатник таких дворов не задерживается, он и след за собой стирает. Но дело не в том, догонят или нет. Дело в том, что послал он их прежде, чем меня спросил. Он не проверяет – он уже решил, что тут неладно, и теперь ищет, чем это неладное назвать».
Глеб не ускорил шаг. Ускоришь – покажешь, что понял. Он шёл к дому усталой походкой человека, отстоявшего ночь при раненых, и почти дошёл до дверей своего крыла, когда его нагнал молодой прилизанный секретарь – тот самый, что натаскивал гостей перед канцлером.
– Лекарь Глеб. Аникей Петрович просит к себе. Сейчас.
«Не его сиятельство. Жильцов. И не „зовёт” – „просит сейчас”. Поводок дёрнули второй раз за утро».
– Иду, – сказал Глеб.
Рабочая комната Жильцова в канцлеровом доме была под стать хозяину: ни иконы, ни картин, только стол, два стула да шкап с бумагами под замком. Место, где не угощают, а решают. Пахло тут сургучом, чернилами и холодной золой из нетопленой с ночи печи – Аникей Петрович тепла для себя не любил, тепло размягчает. Он сидел за столом и писал – мелким ровным бисером, не поднимая головы, дал Глебу постоять. Тот же приём, что и в первый раз, в первый день. Кто заговорит первым, у кого не выдержат нервы.
Глеб стоял спокойно. Он умел ждать у постели по часу, считая чужой пульс. Постоять перед чиновником было нетрудно.
Так они и стояли друг против друга: один сидел и писал, другой стоял и ждал, и в том, кто сидит, а кто стоит, была уже вся безмолвная их тяжба. Перо скрипело мерно, бисер ложился строка к строке, и за этим скрипом крылась не работа, а расчёт: пусть лекарь постоит, пусть в тишине сам переберёт, чем провинился, пусть сам себя допросит прежде допроса. Приём был стар как мир. Глеб знал ему цену – и всё же чувствовал, как тишина давит на плечи, как исподволь тянет её нарушить, заговорить первым, оправдаться раньше, чем спросят. Оттого приём и держится: молчание чиновника с пером тяжелее всякого вопроса. Глеб не поддался. Он дал тишине давить и переждал её, глядя в стену поверх гладкой жильцовской головы, как пережидал не раз чужую агонию, – ничем не выдавая, чего это стоит.
– Кто он? – спросил Жильцов, не отрываясь от строки и не здороваясь.
– Кто, Аникей Петрович?
– Человек у ворот. – Управляющий дописал, присыпал песком, отложил перо и поднял на Глеба глаза – цепкие, спокойные, всё видящие. – Серый. Тихий. С которым ты нынче поутру толковал вполголоса у самой калитки, отослав прежде свиту. Не притворяйся, что не помнишь, – память у тебя, лекарь, отменная, я проверял. Кто он и о чём вы говорили.
Тут в груди у Глеба и поднялся первый.
Огневик метнулся жаром к самому горлу, к ладоням – паникой, чужой паникой того, кого некогда точно так же прижали к стене и раздели взглядом перед концом. Привкус табака и дешёвого одеколона плеснул в рот, будто Глеб только что стоял у чужого накрытого стола. Знакомая тварь, понятная. Глеб придавил её привычно, назвав по имени, и жар отступил, оставив только сухость в горле.
Следом поднялся второй, и второй был другой.
Не жар – холод. Медленный, ровный холод потёк от солнечного сплетения вверх, и Глеб ощутил, как его собственное сердце, только что частившее от Жильцова взгляда, вдруг замедлилось, будто чужая рука легла ему на грудь изнутри и придержала. Во рту стало не табаком – медью и чем-то острым, грозовым, как перед молнией. И пришла мысль, спокойная, деловая, чужая до последней запятой.
«Он один в комнате. Дверь закрыта. Стража – через двор. У него, у мягкого управляющего, под левым ухом жила подходит близко к коже, и одно движение – короткое, скупое, я знаю какое, – и вопросов больше не будет. И крика не будет. Он осядет тихо, как оседает тот, кому нечем стало жить. А ты, лекарь, выйдешь и скажешь: старику стало худо с сердцем, я не успел».
Глеб не дрогнул лицом. Снаружи – ни черты. Но внутри его окатило ужасом чище всякого страха перед Жильцовым, потому что это была не его мысль. Это шрам в нём прикидывал, как убить человека, и прикидывал так же буднично, как сам Глеб прикидывал, что резать первым. И самое страшное – мысль была дельная. Он и вправду знал это движение под ухом. Знал теперь.
«Назад. Это не решение. Это ты, тварь, а не я. Я не режу тех, кого могу переговорить. Лежи».
Огневика Глеб глушил угрозой – боялся тот за свою шкуру. Шраму угрожать было нечем: мёртвому всё равно, сгорят их или нет. С ним пришлось иначе – не пугать, а перекупить, подсунуть ту же холодную выгоду, что тот понимал: убьёшь Жильцова – потеряешь дом, крыло над канцлером, доступ, всё, ради чего лез; невыгодно. И холодный, взвесив, осел. Не отступил – согласился, что нынче невыгодно. И от этого согласия по спине Глеба прошёл озноб, потому что торговаться с убийцей в собственной груди о том, кого не резать сегодня, – это уже была не власть над жильцом. Это был договор двух хозяев в одном доме.
Всё это заняло два удара его замедленного сердца. За эти два удара Жильцов успел только чуть сузить глаза – заметил заминку, как замечал всё, но понять не понял.
– Нищий, Аникей Петрович, – сказал Глеб тем усталым голосом, каким говорят правду, которой нечего скрывать. – С севера прибился. Помнишь, я с северной границы? Там про меня после турнира слух пошёл, что бездарь Калитин в столицу подался к большим людям. Вот и потянулись. Этот – не первый. Стоял, канючил: земляк, мол, замолви за меня словцо перед канцлером, пристрой к делу. Я его отвадил. Гнать велел. Он и ушёл.
– Земляк, – повторил Жильцов. И по тому, как повторил, ясно было, что не поверил ни на грош. – Земляк, что стоит у ворот с рассвета, стражу не боится, а как мои люди пошли его брать – растворился, будто и не было. Земляки так не тают, лекарь. Так тают те, кого учили таять. – Он сложил мягкие руки на столе. – Я тебе один раз уже говорил: в твоей складности всегда не хватает одного кусочка, и всегда он самый важный. Вот и сейчас не хватает. Ну да ладно.
Он не давил дальше. Он сделал хуже.
– С нынешнего дня, – сказал Аникей Петрович буднично, будто о погоде, – при тебе будет человек. Не в тягость, не соглядатай, боже упаси, – в помощь. Носить, подавать, охранять твой драгоценный покой. Ты ведь при его сиятельстве неотлучно, тебе помощник и положен. Зовут Гриша. Малый услужливый. Будет при тебе денно и нощно. – Гладкое лицо не двинулось. – А то, вишь, к канцлерову лекарю чужие люди ходят, а лекарь один да без пригляду. Непорядок. Я порядок люблю.
«Проиграл раунд. Не отбрехался – только оттянул. Он не поверил про земляка, но и уличить не смог, и оттого сделал то, что делает всегда, когда не может достать прямо: приставил глаз. Теперь при мне будет ходить его человек, считать, к кому я подхожу, с кем шепчусь, когда выхожу и куда. Ольгин канал через поварёнка, встречи у башни, всё – под пригляд. Я думал, я в золотой клетке. А клетка, оказывается, ещё и с дверцей, у которой теперь сидит сторож».
– Как скажешь, Аникей Петрович, – сказал Глеб смиренно, потому что спорить значило показать, что пригляд ему поперёк, а это и есть улика. – Лишние руки при больном не помеха.
– Вот и славно. – Жильцов снова взялся за перо, разговор для него был окончен. И уже макая в чернильницу, обронил, не поднимая головы: – И вот ещё, лекарь. Не знаю, что за серый к тебе ходит и чего ему надо. Может, и правда нищий. А может, и нет. Мне без разницы. Но заруби: если из-за твоих гостей на его сиятельство ляжет хоть тень, хоть слушок, – я тебя, лекарь, вытащу из-под канцлерова крыла быстрее, чем ты моргнёшь. Крыло-то его. А рука, что тебя под это крыло сунула и из-под него вынет, – моя. Ступай.
Глеб вышел, и в спину ему уже пристроился давешний услужливый Гриша – молодой, крепкий, с пустым приветливым лицом и цепкими, всё замечающими глазами. Пошёл на полшага сзади, как ходит тень.
И от этого ровного шага в спину Глебу делалось телесно не по себе – будто к нему пришили тень, которая дышит. Он и прежде жил в этом доме под приглядом: канцлеровы стены слышали, канцлеровы окна глядели. Но то был пригляд общий, домовый, безличный, как погода, к которой привыкаешь и её не замечаешь. А это был пригляд к нему одному – приставленный, дышащий в затылок, считающий его шаги, его слова, тех, к кому он подойдёт. Свобода его, и без того куцая, сжалась ещё на локоть, и Глеб знал, что теперь всякую малость – кому кивнуть, у кого задержаться, куда свернуть в переходе – придётся делать с оглядкой на приветливое пустое лицо за плечом. Он попробовал Гришу на ходу, как пробуют новую сбрую: замедлился у окна – Гриша замедлился; свернул к лестнице – свернул и Гриша, ровно на те же полшага сзади. Ходить эта тень была приучена крепко.