Глеб отёр руки тряпицей, не торопясь. Успел ночью сговориться с людьми Зориных, что прибрали место, – они и пустят по городу нужную быль: напали лихие люди на канцлеров поезд, лекарь с солдатом отбились, кучер погиб. Никакого огня. Никакого огня там не было.
– Засада, Аникей Петрович, – сказал он ровно. – Ждали у Кожевенного спуска, где темно и глухо. Шестеро, может, семеро – в темноте не сочтёшь. Кучера сняли первым. Мы с Демьяном отбивались у кареты. Его сиятельство от тряски и страха зашёлся сердцем – встало у него сердце, вот что было. Я завёл. Остальное – ночь да кровь, чего там разбирать.
– Отбились, – повторил Жильцов. – Вдвоём. От семерых. Голыми руками да палашом. – Он не сказал «врёшь». Он сказал хуже: – Складно. Ты, лекарь, всё складно рассказываешь. И всякий раз в твоей складности не хватает одного кусочка, и всякий раз этот кусочек – самый важный. – Помолчал. – Ну да ладно. Мёртвых в том проулке уже нет, я послал глянуть – чисто, будто и не было ничего. Кто-то прибрал за тобой быстрее меня. И вот это, лекарь, мне любопытнее всякого огня: у кого в этом городе руки быстрее моих.
«Заметил. Конечно, заметил. Он не хуже меня читает, только с другого конца. Зорины подчистили место так гладко, что гладкость сама стала уликой. Я отвёл от себя огонь – и подставил Ольгину сеть».
Глеб не дрогнул лицом.
– Не знаю, Аникей Петрович, кто прибрал, – сказал он. – Может, те же лихие, что напали, – своих утащили, чтоб приказ не дознался. Воры за собой прибирают, это дело обычное.
– Обычное, – согласился Жильцов, и по тому, как согласился, ясно было, что не поверил ни на грош. Но и давить не стал – спрятал в свою бездонную память ещё одну строчку и повернулся к двери. – Его сиятельство, как очнётся, спросит тебя первым. Не его лекаря, не меня – тебя. Ты теперь, лекарь, при нём ближе, чем тень. Это милость. И это удавка. Помнишь, что я тебе про бумаги говорил? Которые пойдут сами, случись с ним что?
– Помню.
– Так вот теперь их вдвое. – Аникей Петрович чуть склонил голову. – Береги его сердце пуще своего. Оно нынче и есть твоё. – И ушёл, мягко прикрыв дверь.
Глеб остался один – при спящем враге, чью жизнь держал в кулаке и не смел разжать, с двумя чужими голосами под рёбрами и с бурой чужой кровью, засохшей до самых локтей.
«Вот она, цена первой ночи. Я стал сильнее – Скала. Я отбил у Северцева его руку и вырос на ней. А заплатил тем, что взял в себя убийцу, которого не запугать, что подставил Зориных, что привязался к канцлеру уже не бумагами – его остановившимся сердцем, которое завёл своими же ладонями. Аглая говорила: дар – приговор и оружие разом. Она и половины не сказала».
Он пошёл смотреть Демьяна.
Десятника уложили внизу, в крыле для прислуги, подальше от хозяйских глаз, и Глеб был этому рад: чем меньше в доме знали, что канцлеров лекарь дорожит каким-то раненым солдатом, тем целее был солдат. Демьян не спал – лежал, серый, с намотанным на плечо полотном, сквозь которое проступило бурое, и смотрел в потолок теми глазами, какими смотрят люди, всю ночь прождавшие, вернётся ли командир живым.
– Живой, – выдохнул он, увидев Глеба. И тут же, по привычке виниться даже с того края: – Я одного упустил, барин. Того, со шрамом. Подсёк его под колено, а добить не успел – вы в тот миг… – Он не договорил, глянул на Глебовы руки. – Ушёл он?
– Лёг, – сказал Глеб, садясь на табурет и берясь за узел на его плече. – Пустой лёг. Без Силы. Я её забрал.
Демьян молчал, пока Глеб разматывал присохшее полотно, обнажал рану – клинок прошёл вскользь, по мясу, кости не задел, и это была почти удача. Глеб промыл, тронул края – чистые, без того сладковатого духа, что означал бы беду, – и потянулся за иглой.
– Забрали, – проговорил наконец Демьян. – Стало быть, теперь их в вас… – Он запнулся, подбирая, солдату слова про такое давались тяжело. – Двое.
– Двое, – сказал Глеб, не поднимая глаз от шва. Он рассказал Демьяну про огневика ещё после дубильни, не всё, но не соврал, и лгать теперь не собирался. – И второй хуже первого, Демьян. Первый – трус, я его знаю. А второй – холодный. Такой не орёт, не рвётся. Такой сидит и смотрит, где я слаб.
– А как ослабнете?
Глеб затянул стежок, и на миг рука его сама собой дрогнула к иному движению – коротко, экономно, чужому, тому, каким шрам, верно, вспарывал горло в тёмных проулках. Дрогнула и легла обратно. Глеб замер, глядя на собственную кисть.
«Вот. Началось. Его рука в моей. Пока – на один стежок. А через месяц? Через год? Аглая говорила, носители Глотающей теряли себя не разом, а по капле, и всякий раз думали, что это они сами так решили».
– А как ослабну, – сказал он ровно, дошивая, – тогда, десятник, ты мне и понадобишься. Не палаш твой. Ты сам. Чтоб напомнить, кто я, если я забуду. Возьмёшься?
Демьян посмотрел на него долго, тем прямым солдатским взглядом, в котором не было ни страха перед чужими голосами, ни отвращения – одна тяжёлая, спокойная готовность.
– Возьмусь, барин, – сказал он. – Я вас с того света руками таскал. Уж как-нибудь и от нечисти в вашей же груди отгоню, коли полезет. Двое всё ж не один.
И Глеб, зашивая рану человеку, которого едва не схоронил три недели назад по собственному складному расчёту, вдруг понял с холодной ясностью, от которой похолодело в груди отдельно от обоих жильцов: вот этот, серый, с распоротым плечом, солдат – и есть его единственный якорь. Единственная рука, что удержит его от того, чтобы стать теми, кого он в себе носит. И если эту руку однажды перебьют – Глеба не станет раньше, чем остановится его сердце.
Он придавил эту мысль тоже. Не время.
За окном крыла для прислуги вставало серое утро, и по двору канцлерского дома уже пошло движение – не обычное, дневное, а то суетливое, дёрганое, какое бывает в доме, куда ночью пришла большая беда. Хлопали двери. Пробегали слуги. У ворот стояла лишняя стража. Весь дом уже знал, что на хозяина покушались, – и весь дом гадал, что теперь будет.
А будет, знал Глеб, война.
Он дошил, перевязал Демьяна чистым, велел лежать и не геройствовать, и поднялся обратно, наверх, к спящему канцлеру, потому что канцлер мог проснуться, а проснувшись – позвать, а звал он теперь первым делом Глеба. И на середине лестницы, в гулкой утренней тишине дома-машины, его нагнал слуга – запыхавшийся, с той белизной в лице, с какой носят вести, от которых стынет кровь.
– Лекарь Глеб. К воротам. Там… там человек. Спрашивает тебя. По имени. Стоит у самых ворот и не уходит, и стража его гонит, а он не идёт, говорит – при тебе дело, и стоит.
– Какой человек? – Глеб уже спускался.
– Не наш. – Слуга сглотнул. – Тихий. Серый весь. И глаза, барин… глаза у него пустые, как прорубь. Стоит и смотрит на дом. С рассвета стоит.
И у Глеба под рёбрами разом, без зова, поднялись оба голоса – огневик заметался, а холодный подобрался, – потому что описание он знал. Серый, тихий, с пустыми, как прорубь, глазами. Такой стоял однажды у водовзводной башни в тумане. Такой сидел на балу у Воронцовых, у дальней стены, и шёл к нему через всю залу под музыку. Печатник.
Только тот Печатник ушёл в ночь за подмогой. А этот пришёл к воротам сам, среди бела дня, и стоял, и ждал, и назвал его по имени.
***
Глеб вышел к воротам один.
Свиту он не взял нарочно. К таким, как этот гость, не выходят с людьми за спиной – люди только раззадоривают, а Глебу нужно было обратное: чтоб гость увидел усталого лекаря, которому скрывать нечего, а не загнанного зверя, что ощетинился. Он и был усталым лекарем – вторую ночь без сна, чужая кровь до локтей, под рёбрами два голоса, и оба тянулись к воротам, огневик мелким страхом, холодный – ровным вниманием, будто примерялся, откуда бить.
«Тихо. Оба. Тут нельзя. Тут двор канцлера, чужие глаза в каждом окне, и если вы дёрнетесь – я не Печатника выдам, я себя выдам. Сидеть».
Он придавил их и открыл калитку.
Печатник стоял в трёх шагах, за воротным столбом, где падала тень, и в дневном свете был ещё невзрачнее, чем в тумане у башни и в зале у Воронцовых. Серый человек без примет, каких через минуту не вспомнишь: немолодой, сухой, в тёмном простом платье. Только глаза – пустые, светлые, без дна – смотрели на Глеба ровно и не мигая, и от этого взгляда тянуло тем холодом, что не зависит от погоды.