А Глеб стоял у амвона с лицом устало оправданного, и внутри у него медленно отпускала судорога, которой он держал дно. Прошёл по лезвию. Ложное дно выдержало.
Старуха выучила на совесть, а жилец подставил плечо в четвёртую минуту. Глеб вышел из храма живым и всё же не обольщался. Он видел глаза ловчего. Викентий ограничился словами: подозрение не подтвердилось. Чистым Глеба не назвал. Он чуял обман и отступил лишь потому, что не смог его доказать. Такие не забывают.
***
Когда толпа повалила к выходу, разнося по городу весть, брат Викентий тронул Глеба за локоть и отвёл к колонне, где их не слышали.
– Поздравляю с оправданием, Глеб Андреевич.
В светлых глазах не было ни тени поздравления.
– Город доволен. Голова доволен. Донос не подтвердился.
– А вы?
– А я нет.
Викентий помолчал, глядя ему в лицо.
– За двадцать лет я читал сотни Печатей. И ни разу не встречал такого дна у малого одарённого, что в горячке перехватил чужой огонь.
– Какого такого?
– Гладкого. – Ловчий чуть прищурился. – У них внутри всё рваное и мечется. А у вас будто стену поставили. Ровную. Нарочную.
Глеб молчал.
– Я не смог её пробить. Сегодня, при свидетелях, в чужом городе и без права на ошибку – я отступил и сказал то, что мог доказать. – Викентий наклонился ближе. – Но я её почуял. И я знаю только одно искусство, которое ставит такие стены.
– И какое же?
– Его звали Ложное Дно. Им владели сёстры-укрывательницы Ордена. Их давно нет. Почти всех. – Он выждал. – Кто вас этому научил, юноша?
Глеб выдержал взгляд и не ответил.
– Молчите. Понимаю. – Викентий кивнул. – Тогда совет вместо ответа. Бегите. Из этого города, от того, кто на вас донёс, и от меня тоже.
– От вас?
– Я уеду и отчитаюсь, что донос не подтвердился. А потом вернусь. Не скоро. Но вернусь. И в следующий раз приду подготовленным к вашей стене. – Он выпрямился. – Таких стен не ставят те, кому нечего прятать.
– Я вам благодарен, святой брат.
– За что же?
– За честность. Вы прочли то, что прочли, и сказали то, что могли доказать. Это много в наше время.
– А стена?
Глеб чуть пожал плечами.
– Я бедный боярич, переживший за год больше, чем иной за жизнь. Может, оттого во мне всё крепче стоит, чем у других. Беда людей закаляет, святой брат. Делает ровными. Не всё ровное – обман.
Брат Викентий смотрел на него долго. И вдруг в усталых светлых глазах мелькнуло не подозрение, а что-то похожее на невольное уважение старого мастера к противнику, который оказался крепче и умнее, чем положено в восемнадцать.
– Может, и так, юноша. Может, беда. – Он надел иглу на ворот. – Но я в это не верю. И всё же нынче вы выиграли – честно, по правилам, в открытую. Я это признаю.
– Благодарю.
– Запомните одно. – Викентий понизил голос. – Тот, кто на вас донёс, знал наверняка. Не по слуху.
– А наверняка мог знать кто?
– Либо тот, кто вас в этом видел. Либо тот, кто понимает в запретных Печатях не хуже Ордена. – Ловчий поглядел на него в последний раз. – Ищите такого среди ваших врагов и берегитесь его. Он опаснее меня.
– Отчего опаснее?
– Оттого, что я ухожу с пустыми руками, – сказал брат Викентий. – А он – нет. Он ещё придёт.
И, коротко кивнув, ушёл сквозь редеющую толпу.
***
К Глебу протолкались свои. Демьян, не понимавший до конца, что произошло, но видевший, что барин вышел живым. Прохор, плачущий. Таисья с горящими глазами.
– Оправдали! – выпалила рыжая. – Все слышали! Невиновен Калитин! Боярин, ты как? Серый весь.
– Живой.
– Ты говорил, два дня, и решится. Решилось?
– Решилось, Таисья. – Усталость впервые за три дня прорвалась в голос. – Хорошо решилось. Дома расскажу часть. Вы заслужили знать хотя бы это.
Они вышли на морозный свет.
Город шумел вокруг, разнося весть, что Калитина оболгали и Орден его очистил. А Глеб шёл и думал, что выиграл крупно, только война от этого не кончилась. Орден отступил, затаив сомнение. Враг в тени не достал его иглой – значит, придумает другое. Но сегодня он впервые за две свои жизни шёл домой победителем в по-настоящему крупной игре.
И позволил себе это почувствовать.
***
Рассказал он в тот же вечер, когда дом затих. Собрались у камина втроём: Демьян, Прохор, Таисья. Отставного солдата с племянником Глеб отослал спать – те служили честно, а в самое опасное он их не пускал, берёг и их, и тайну.
– Вы видели, как Орден меня читал. И слышали, что оправдали. – Он глядел в огонь. – А теперь правда, хотя бы часть, потому что вы трое идёте за мной вслепую, а это нечестно.
– Говорите, барин, – сказал Демьян.
– Слух про то, что я высасываю Силу, не пустой. У меня есть дар. Редкий. И такой, за который Орден жжёт без суда.
Прохор охнул и перекрестился. Демьян не шевельнулся, только прищурил глаза. Таисья подалась вперёд.
– А какой? – спросила она.
– Не скажу.
– Не веришь?
– Верю. – Глеб повернулся к ней. – А не скажу оттого, что знающий про него сам под костром. Орден нынче ушёл, но если он узнает, что вы знаете, – он придёт за вами. А я вас под костёр не пущу.
– Так и живи с этим один, да?
– Знайте одно: дар есть, он для меня смертелен, и про него нельзя говорить никому и никогда. Даже меж собой. Даже шёпотом. Этого вам уже довольно, чтобы сгореть, если проболтаетесь.
Стало тихо. Трещал огонь.
– Барин, – тихо сказал Прохор. – Да нешто мы. Я скорей язык себе отрежу.
– Я тридцать лет тайны рода хранил, – глухо проговорил Демьян. – Сохраню и эту. А что за дар – и знать не хочу, меньше знаешь – крепче спишь.
– Спасибо.
– Одно скажу, Глеб Андреич. – Десятник помолчал, подбирая слово. – Я на своём веку трёх господ сменил. Дед ваш был воин. Отец был делец. А вы...
– А я?
– А вы стратег. Я за таким пойду. Хоть в огонь, хоть под иглу.
Глеб кивнул, принимая. Потом посмотрел на Таисью. Она молчала, и это было на неё не похоже.
– Ты чего притихла?
Рыжая подняла глаза. Любопытство исчезло; осталось что-то твёрдое и взрослое.
– Думаю.
– О чём?
– Ты сказал – знать про дар опасно. Под костёр. – Она встала и прошлась, обхватив себя руками. – А сам его носишь каждый день. Один. И к Печатнику пошёл один. И учился прятаться один, по утрам, и возвращался серый.
– Так вышло.
– Ты так устроил, что у них не вышло. – Таисья остановилась. – Ты нас всех бережёшь и под костёр не пускаешь. А себя пускаешь. Каждый день.
Глеб молчал.
– И мне это не нравится, боярин. Совсем не нравится. Потому что однажды ты не вытянешь один. Все когда-нибудь не вытягивают.
Не учённая грамоте воровка ткнула пальцем ровно в то, что было его болезнью в обеих жизнях. Не носи один.
– Может, и так, – сказал он наконец. – Но покуда выходит, что носить надо одному. Дар такой.
– А ты подумай, как сделать, чтоб не одному. – Она отвернулась к огню. – Ты вон какой умный, всех переигрываешь. А простого не видишь: человеку нельзя одному. Сломается.
И, смутившись собственной дерзости, буркнула:
– Всё. Сказала. Молчу.
***
Он дождался, пока старики разойдутся и рыжая уйдёт в каморку, и кивком позвал Демьяна обратно.
– Садись. Викентий на прощание сказал мне то, что я и сам уже думал.
– Что же?
– Донёс не случайный человек. Донёс тот, кто понимает в запретных Печатях не хуже Ордена. И кто знал наверняка. – Глеб смотрел в огонь. – Думай со мной, Демьян. Кто стоит за Зунделевичем, за землёй, за смертью моих – и при этом разбирается в Силе настолько, чтоб с одного слуха распознать запретную Печать и навести Орден?
Демьян долго молчал, хмурясь.
– Большой человек, барин. Вы и сами знаете. С властью над приказами и над стражей. Зунделевич перед ним трясся. Таких в городе один-два, не больше.
– И в Силе смыслит.
– А вот это уже реже. Не всякий боярин в запретных Печатях смыслит. Тут надо либо самому из Ордена быть, либо...