Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Где-то в саду за стеной шелестели листья.

Большинство деревьев ещё не облетели, хотя на земле уже лежали первые жёлтые листья с тёмными прожилками. Ветер иногда подхватывал один-другой, нёс над каменной оградой и бросал обратно на улицу. Из открытого окна тянуло нагретым солнцем камнем и влажной землёй.

Внизу по Борго Санто-Спирито шли люди. Кто-то разговаривал по телефону, кто-то катил велосипед рядом с собой. Мальчик в красной куртке тянул за руку мать, а та что-то сердито ему объясняла. У самой ограды, в пятне солнца, сидела кошка и следила за голубями с той сосредоточенной ленью, с какой римские кошки следят за голубями уже четыре тысячи лет.

Над крышами кружили птицы, с Тибра тянуло прохладой. Фасад дома напротив переложили почти целиком, и новая кладка пока была светлее старой на полтона, но камень быстро темнеет от дождей и времени: через год-два разница станет почти незаметной. На углу торговали каштанами, над жаровней поднимался тонкий сизый дым, и скорлупа потрескивала в углях. Оттуда, где стояла капсула, всего этого видно не было. Кардинал Конти слышал улицу.

Капсулу привезли в четверг и собирали два дня. Она была совершенно новая, из августовской партии «Astana Medicare» — модель для стационарного размещения. Белый композит, гладкий и матовый, скруглённые обводы, ни одного видимого шва. На фоне старой библиотеки она выглядела почти нелепо: слишком чистая и чужая среди потемневшего дерева, книг и штукатурки, которой было больше двух столетий.

От неё пахло тем безликим заводским запахом, которым пахнет дорогая техника, пока её ещё не успели наполнить человеческим присутствием: пластиком, смазкой и чем-то неуловимым.

Её поставили в бывшей библиотеке, потому что здесь был подходящий пол и достаточно места для второй машины. Вторая стояла у дальней стены. За высокими окнами шевелилась осенняя листва, и солнечные блики время от времени пробегали по старым корешкам книг. Ментоскоп тоже был заводским — минский, серийный, с зелёным индикатором готовности и мягкими накладками на щупах. Не орденский, собранный по краденым чертежам, от которого из десяти человек девять сходили с ума. Этот работал штатно и не калечил.

Девочке было девять. Невзрачная, тихая, с тонкими руками и светлыми волосами, собранными в простой хвост. Не красивая и не некрасивая — из тех детей, которых в приюте не берут ни первыми, ни последними. На таких взгляд обычно скользит, не задерживаясь. Она сидела в кресле и почти не двигалась. Рядом хлопотала медсестра — полная приветливая женщина лет пятидесяти, в бледно-голубой форме, с бейджем на груди. Она поправляла девочке ворот, проверяла крепления на подлокотниках и разговаривала без умолку.

— Вот так, вот умница. Не туго? Скажи, если туго.

Девочка помотала головой. За окном шелестели листья. Солнце лежало на полу длинным прямоугольником, и край этого света медленно подбирался к ножке кресла.

— Ты не бойся, дорогая. Совсем не бойся. Сейчас тебе наденут вот эту шапочку, — медсестра показала на щупы, — и всё. Даже не почувствуешь ничего. Ну, может, чуть-чуть кольнёт. — Она улыбнулась.

— Как комарик укусит. Знаешь комариков? Вот так.

Девочка кивнула. Она не знала, зачем её сюда привезли. Ей сказали, что повезут в город и покормят, и повезли в город, и отлично накормили. По дороге показывали из окна большой купол, и она долго смотрела на него, пока тот не скрылся за домами. В поезде ей дали сок в маленькой коробочке с трубочкой, и трубочку она сохранила и положила в карман: трубочка была красивая, полосатая, её можно было обменять в приюте на что-нибудь полезное.

— Ваше высокопреосвященство.

Врач стоял у капсулы — китаец, лет сорока, с планшетом в руке.

— Мы готовы. Прошу вас.

Конти снял сутану. Он делал это медленно — ему исполнилось сто двадцать пять, и торопиться было некуда. Ткань мягко соскользнула с плеч. Помощник принял её и молча унёс. Белую рубашку под ней тоже сняли; тонкую больничную одежду ему выдали ещё утром. Конти подошёл к капсуле. Солнечный свет падал через окно и ложился на белый композит, но внутрь машины почти не проникал. Там было бело и пусто. Изнутри капсула казалась меньше, чем снаружи.

— Ложитесь, пожалуйста. Головой сюда.

Папская энциклика вышла давным-давно, ещё в первое лето после Дня Скорби, и занимала четыре страницы. Четыре страницы сухого, безупречно выверенного текста, который должен был объяснить то, что ещё недавно объяснению не подлежало. Продление жизни средствами медицины отныне не являлось посягательством на промысел Божий, поскольку всякое врачевание есть продление жизни, а различие между ним и новой процедурой — количественное, а не качественное. Отдельным параграфом отменялись прежние решения, которыми процедура объявлялась смертным грехом, а прошедшие её подлежали отлучению.

Постановление тогда готовил Лопес. Конти читал его в вёрстке поздним вечером, когда за окнами шёл дождь, а вода стекала по стеклу тонкими серебристыми дорожками. Он перечитал документ дважды и не нашёл ни одного слова, к которому можно было бы придраться. За двенадцать лет по прежним решениям отлучили около четырёх тысяч человек. Часть из них уже умерла.

— Сейчас закроем, ваше высокопреосвященство. Дышите ровно.

— Я дышу ровно.

Врач улыбнулся и отошёл проверить показания. Конти лежал неподвижно и смотрел вверх. Над ним был старый потолок библиотеки — кессонный, расписанный ещё в семнадцатом веке и подновлённый ещё до Контакта. В углу, почти над самой капсулой, проходила тонкая трещина. Её не заделывали, кажется, уже лет двести. За окном ветер шевельнул листья, с улицы донёсся смех, звякнул велосипедный звонок. Конти повернул голову. Отсюда, из капсулы, была видна вся дальняя стена. Девочку как раз усаживали удобнее.

Медсестра поддерживала ей затылок, а второй врач опускал щупы — осторожно, двумя руками, как опускают что-то очень хрупкое. Солнце уже ушло с пола. Теперь свет лежал только на верхней части стены и золотил пыль, кружащуюся в воздухе.

— Вот и всё, — говорила медсестра. — Вот и умница. Сейчас поспишь немножко, а потом мы с тобой пойдём обедать. Сегодня макароны дают.

Девочка сидела очень прямо и смотрела перед собой. Потом вдруг повернула голову. Просто повернула — как поворачивают дети, когда чувствуют, что в комнате есть ещё кто-то, кого они прежде не замечали. Она увидела старика, лежащего в белой машине. Посмотрела на него без страха. Так дети смотрят на взрослых в приёмной у врача — спокойно, немного настороженно и совершенно не понимая, почему этот человек здесь.

Конти кивнул ей. Он сделал это машинально — коротким вежливым движением головы, каким кивают ребёнку, с которым не собираются заговаривать. Девочка кивнула в ответ. За окном прошелестел ветер. На соседней крыше вспорхнули сразу семь голубей, на мгновение закрыв собой полоску неба, а потом разлетелись в разные стороны.

— Закрываем, — сказал врач. Крышка поползла вниз. Белый композит заслонил собой комнату. Последним, что Конти увидел, был край старой картины, плечо безымянной девочки и голубой рукав медсестры.

Потом стало бело.

Эпилог II

Байконур. Тридцать семь лет после Дня Скорби.

— Пройдя сквозь величайшее из испытаний — огонь, что обрушился на нас не из земных пределов, а с небес, из-за той черты, что мы простодушно считали своей, Человечество поистине уподобилось Сыну Божьему и тем исполнило Его заповедь, став Его живым отражением. Сотни миллионов братьев и сестёр наших приняли на себя удар, метивший во всех нас, и кровь их обагрила орбиту прежде, чем успела пролиться на землю. Преображённые этим небесным пламенем, победители Диавола, явившегося нам на этот раз в обличье иного, чуждого разума, сами стали Богом. Я говорю — Богом, а не богами, ибо каждый человек в отдельности, оторванный от прочих, взятый сам по себе, — он и поныне остаётся лишь смертным человеком, со всеми своими слабостями, пороками и прегрешениями. Но Человечество как целое, стоявшее плечом к плечу под этим небом, отныне облеклось в лик Христов и вправе зваться Телом Христовым — тем именем, что прежде носила одна лишь Церковь, и то лишь в дни своего подлинного единства...

1216
{"b":"982732","o":1}