Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Начну с самого простого — или с того, что кажется простым, пока не разберёшься. Они гермафродиты. Каждая особь несёт оба набора репродуктивных органов одновременно, всю жизнь, без какого-либо разделения на «самцов» и «самок» в нашем смысле этого слова. Но для размножения им всё равно нужны две особи — просто роли распределяются ситуативно, а не закреплены биологически. У них в принципе нет понятия пола как устойчивой идентичности — только понятие роли в конкретном акте. Они мечут икру и осуществляют внешнее оплодотворение.

— Удобно, — заметила Сати, не поднимая головы от планшета. — Нет никаких споров, кто рожает, кто воспитывает и кто платит алименты.

— Было бы удобно, — сказал Майкрофт, — если бы дальше не начиналось самое интересное.

Он сделал паузу — намеренную, как показалось Дэну, чисто драматургическую: этому он явно научился у людей.

— Одна кладка — порядка ста тысяч икринок за раз.

Сара поставила чашку на блюдце.

— Ого, но это было ожидаемо, R-стратегия…

— Ста тысяч, — повторил Майкрофт. — И это только начало истории, а не её самая неаппетитная часть.

Дэн потянулся в карман, достал было сигареты, но, наткнувшись на свирепый взгляд Джессики, тут же стушевался и засунул пачку обратно.

— А зачем им тогда мы? Если в одной кладке сто тысяч икринок, у них с молодью вообще никаких проблем быть не должно.

— Хороший вопрос, — сказал Майкрофт, — и ответ на него как раз объясняет, почему девять миллиардов человек оказались для них находкой, какой в их собственной эволюционной истории не случалось никогда. Из ста тысяч икринок до зрелости у них в норме доходят пять-семь особей. Не пять-семь процентов — пять-семь штук.

Сати подняла глаза от планшета.

— Остальные просто гибнут?

— Не просто гибнут, — сказал Майкрофт. — У них развивающий каннибализм, и это биологический механизм. Одни зародыши поедают других, и дело не только в питательных веществах. Нервная ткань съеденных содержит сигнальные молекулы, необходимые для формирования нервной системы выживших. То есть каждый погибший зародыш в буквальном смысле участвует в построении мозга того, кто его съел. Причём после гибели малька эти вещества распадаются довольно быстро, так что и запаса не сделать. Без этого механизма нервная система корректно не формируется.

Он снова замолчал — кажется, даже ему потребовалась секунда, чтобы подобрать формулировку помягче. Он её не нашёл.

— А дальше сложнее: даже те пять-семь, что выжили, взрослеют небыстро. Полностью сформированное сознание появляется у них примерно к двадцати пяти земным годам. Так что дело не в итоговой численности вида — кладок у них, разумеется, множество, и в сумме население вполне способно расти. Дело в цене. Каждая выжившая особь стоит им без малого двадцати тысяч погибших родственников — и переиграть это соотношение эволюционно они за всю свою историю так и не смогли: без чужой смерти рядом их нервная система попросту не достраивается.

— Забавно, — сказала Джессика. — Жрут своих же братьев и сестёр, чтобы вообще сформироваться, а потом придумали, как не умирать, — по сути, продолжая поедать уже собственных детей. Природа иногда бывает удивительно омерзительна. — Её передёрнуло.

— Это кажется вам омерзительным именно потому, что для вас каждый ребёнок — почти сразу отдельная личность, — сказал Майкрофт. — А у них, как, впрочем, и у наших рыб или медуз, отдельная икринка — это не личность, а вероятность. Причём не особенно высокая.

— А вариантов обойти это ограничение ты там случайно не нашёл? — спросила Сати, впервые за разговор отложив планшет полностью.

— Увы, нет. — Понуриться Майкрофту было решительно нечем, но голос у него заметно притух. — И хуже того — я нашёл достаточно данных, чтобы понять: дело не в их биологии конкретно. В архивах есть записи как минимум о четырёх других разумных видах, которых они застали и изучили раньше нас. У всех — своя физиология и своя нервная система, иногда совершенно непохожие друг на друга. И для каждого они пробовали продление жизни — сначала простое, потом всё более изощрённое. Результат везде один: рано или поздно наступает предел, за которым личность перестаёт быть тем, чем была. Просто у кого-то этот предел наступал через двести лет, у кого-то — через триста, у кого-то — быстрее, чем у людей. Но он был у всех, без исключения.

— Может, дело в самих методах? — предположила Сара. — Общий инструмент — общая ошибка?

— Я тоже так подумал сначала, — сказал Майкрофт. — Но нет. Методы для каждого вида были разные, адаптированные под конкретную физиологию, иногда вообще ничего общего друг с другом не имеющие. А результат — один и тот же паттерн. Похоже, у сознания — любого сознания, независимо от субстрата, — есть некий информационный или структурный потолок, в который оно рано или поздно упирается. Слишком много опыта и связей, слишком много самого себя, чтобы продолжать оставаться собой.

Когда он заговорил снова, в голосе слышался азарт, не вполне уместный для темы разговора.

— И вот что ещё интересно: при всей несхожести физиологии, у всех известных видов, включая нас, есть общий предок. Не образно — буквально. У всех обнаруживается что-то вроде ДНК, и у всех прослеживается происхождение от РНК-структур на самых ранних этапах. Гипотезу панспермии, таким образом, можно считать доказанной. Кто хочет Нобелевку?

Никто, ожидаемо, не ответил. Зато Сати подалась вперёд.

— Майки, — сказала она тоном преподавателя, отчитывающего способного, но зарвавшегося студента. — «Что-то вроде ДНК» — это не доказательство общего предка. Это доказательство того, что нуклеиновые кислоты — удобная химия для любой жизни на воде и углероде. Их находят даже в метеоритах. Одинаковая находка ещё не значит одинакового происхождения.

Пауза в канале в этот раз была неловкой — насколько вообще может быть неловкой пауза у существа без тела, которое краснеть не умеет чисто технически.

— Ты права, — сказал Майкрофт наконец, и в голосе послышалось смущение. — Увлёкся. Прости, накатило что-то… азартное, и я, кажется, срезал угол там, где резать было нельзя. Одной похожести молекул мало — я забыл упомянуть главное.

— А именно? — спросила Сара.

— Хиральность, — сказал он. — Почему все они используют L-аминокислоты и D-сахара, а не зеркальные версии, — это условность, а не химическая необходимость. У независимо возникшей жизни с равной вероятностью могла закрепиться и обратная конфигурация. А ещё — прямая гомология конкретных генов, вроде рибосомных последовательностей, а не просто общее «у всех есть нечто похожее на ДНК».

Последовала пауза — на этот раз действительно техническая: он сверялся с чем-то у себя внутри.

— Так вот. Я проверил и то, и другое, ещё до того, как заговорил про Нобелевку, просто не упомянул сразу, потому что мне, видимо, было важнее произвести впечатление, чем изложить всё по порядку. Хиральность совпадает у всех известных видов. И совпадают гомологичные участки, которые не могли возникнуть независимо с такой точностью. Так что да, гипотезу правда можно считать доказанной. Просто в следующий раз, — добавил он, — напоминайте мне сначала договаривать, а потом уже шутить. Кстати, именно поэтому их биотехнологии вообще работают на вас. Вы, по галактическим меркам, практически братья. Двоюродные, если уж совсем точно.

— Ага, — мрачно вставил Дэн. — Кузены.

Майкрофт замолчал на пару секунд — на этот раз, похоже, всерьёз задумавшись.

— Мне это кажется какой-то мистикой, чёрт побери, — сказал он наконец, и в голосе снова зазвучали человеческие нотки, — а я, по идее, не должен верить в мистику. Но я перебрал все рациональные объяснения, какие у меня есть, и ни одно не закрывает это целиком. Такое чувство, что мы упёрлись не в технологический предел, а в какой-то закон природы, который просто ещё никто не удосужился сформулировать.

Дэн негромко спросил:

— А для тебя самого этот предел существует?

Пауза в этот раз была куда длиннее.

1177
{"b":"982732","o":1}