— Я и так простой человек.
— Уже нет, — сказал Майкрофт. — Но три дня можете притворяться.
* * *
Через два дня он смог дойти до лифта, не держась за стену, а на третий они вышли в город.
Камилла приехала с новым лицом. Он знал, что она собиралась в капсулу ещё зимой, и всё равно в первую секунду не узнал её в дверях палаты: на пороге стояла почти незнакомая девушка лет двадцати двух, тонкая, светловолосая, в длинном плаще. Потом она посмотрела на него, и он узнал глаза — серовато-оловянные, спокойные, — и больше ему ничего не было нужно.
— Тебя теперь как зовут? — спросил он.
— Камила, — сказала она. — Юсупова. С одной «л».
— Я буду звать тебя, как и раньше.
— Я так и думала, упрямый ты придурок, — сказала она. — Поэтому особо не меняла.
Екатеринбург в мае был городом, который наконец разрешил себе отдохнуть. Зима здесь уходила неохотно, и ещё неделю назад, рассказывала Камилла, по утрам на тротуарах лежал грязный ледок, но теперь в скверах цвела черёмуха, тяжёлая и белая, и от её запаха к вечеру начинала кружиться голова. Они спустились к Плотинке, где через Исеть шумела вода и уличный музыкант играл на саксофоне что-то старое и медленное, и пошли вдоль реки, не торопясь, потому что торопиться Мендоса пока не мог.
Город был полон людей, и он видел их всех. Сотни сердец, бьющихся каждое в своём ритме, сотни медленных волн над головами, сплетающихся в одно ровное гудение, похожее на гул большой реки. Над всем этим лежала сеть: провода трамвайной линии, кабели под асфальтом, телефоны в карманах, каждый со своим маленьким колючим огоньком. Без ускорителей и накопителей он не мог ничего с этим сделать, только смотреть, и это оказалось неожиданно хорошо. Он смотрел на город, которому ничего от него не было нужно, и город не знал, что на него смотрят.
Они поднялись на Вознесенскую горку, в Верхний город. Здесь было тише: шесть зданий вокруг площади из серого уральского гранита, два старых храма, оставленных при застройке, и усадьба Расторгуевых, выкрашенная в жёлтый. Площадь была идеально чистой — зимой её грели контуры, вмонтированные прямо в плиты, и снега на ней не бывало никогда, а сейчас камень просто лежал, тёплый от солнца, и по нему, не обращая внимания на правительственную охрану у дверей, расхаживали голуби. В северном углу стоял Дом Союза, двенадцать этажей гранита цвета мокрого асфальта, без колонн и вывесок, с одним только гербом Конфедерации над входом.
— Красиво, — сказала Камилла с некоторым удивлением.
Они сели на скамейку у края площади. Отсюда было видно Исеть и полгорода внизу, а за ним, далеко, синие увалы Урала, ещё в последних пятнах снега на вершинах. Мендоса смотрел на Камиллу, на её новое лицо, к которому начинал привыкать, и на её сердце, которое за три дня успел выучить так же хорошо, как когда-то её шаги. И рядом с ним, совсем близко, ниже, ему почудилось что-то ещё: крошечная частая вспышка, слабее всего, что он видел в этом городе. Он присмотрелся, и вспышка пропала. Он решил, что это помеха: Майкрофт предупреждал, что первые недели новое восприятие будет сбоить.
— Синьор Мендоса!
Голос был мягкий, итальянский, и доносился от дверей Дома Союза. По граниту к ним неторопливо шёл человек в тёмном костюме, с белым воротничком под пиджаком, невысокий, полноватый, с аккуратно подстриженной бородкой. Мендоса узнал его раньше, чем тот подошёл: монсеньор Ианни, личный секретарь Его Святейшества. За ним, держась в трёх шагах, шли двое в штатском, которых Мендоса тоже узнал. Раньше он узнавал своих по повадке, чутьём опытного бойца. Теперь он их видел. Мышцы, усиленные и переплетённые чем-то, что не было мышцами, тлели ровным тусклым светом. Кости были слишком плотными для человеческих, и сквозь них, от позвоночника к рукам и ногам, тянулись тонкие проросшие энерговоды, светившиеся ярче всего у суставов. Под рёбрами у каждого горели ионисторы — плотные, режущие глаз пятна, и от них по всему телу расходилась мелкая сеть разводки, мерцавшая в такт сердцу. Вся эта требуха сияла и переливалась при каждом шаге, и двое в штатском, идущие по граниту за монсеньором, были для него сейчас самыми яркими объектами на площади, ярче проводов и ярче телефонов в чужих карманах.
Мендоса удивился: как это пришельцы не видят возвышенных? Их, наверное, видно с орбиты.
— Монсеньор, — сказал Мендоса и поднялся. Получилось не так быстро, как ему хотелось бы.
— Сидите, сидите, ради Бога. — Ианни остановился перед скамейкой и посмотрел на него внимательно, с головы до ног, — так в Курии оценивают и людей, и сметы. — Какая встреча. А я здесь с делегацией, переговоры по линии наших… временных договорённостей. Ехал в гостиницу и вдруг вижу знакомое лицо. Вы прекрасно выглядите. То есть, простите, выглядите вы так, что вас хочется немедленно уложить в постель, но в остальном прекрасно.
— Спасибо, монсеньор.
— Говорят, вас тут возвысили. — Ианни чуть понизил голос. — До какого-то совершенно невероятного уровня. Хорошо с вами расплатились, синьор Мендоса, за смену хозяина.
Он сказал это мягко, с улыбкой, тоном человека, который просто отмечает факт. Мендоса посмотрел на него и некоторое время молчал.
— Хозяина я не менял, монсеньор, — сказал он наконец. — Хозяин у меня один, и он не в Риме и не в Москве. Я сменил только работодателя.
Ианни на секунду поднял брови, а потом засмеялся — искренне.
— Хорошо сказано. Передам Его Святейшеству, ему понравится.
И тут он перевёл взгляд на Камиллу, которая всё это время сидела молча и смотрела на него снизу вверх. Улыбка у монсеньора осталась на месте, но в её оловянные глаза он смотрел ровно столько, сколько требовала вежливость, и ни секундой дольше.
— Синьора Сьенфуэгос, — сказал он с лёгким поклоном. — Не буду вам мешать.
Он ушёл к машине, и двое в штатском ушли за ним. Камилла проводила их взглядом.
— Он меня узнал, — сказала она ровно.
— Он узнал бы тебя и старухой, — сказал Мендоса. — У него работа такая.
— Неприятный человек, — сказала она.
— Очень умный человек, — сказал Мендоса. — Это хуже.
* * *
Вечером они ужинали в маленьком грузинском ресторане на набережной, где официант, не спрашивая, принёс хачапури и графин домашнего вина. Камилла попросила вместо вина воды с лимоном, и Мендоса не обратил на это внимания, потому что был занят хачапури: впервые за месяц он хотел есть, и хотел так, что не мог думать ни о чём другом.
За окном темнело, на Исети зажигались огни, и Верхний город на горке светился ровным тёплым светом.
— Я не люблю столицы, — сказала вдруг Камилла. — Никогда не любила. Ещё с Мехико.
Он поднял глаза.
— В Мехико ты, по-моему, ничего не любила.
— В Мехико я всё ненавидела, Хоакин. — Она покрутила стакан с водой, глядя, как кружится лимон. — В столице всё время кто-то смотрит. Секретари с бородками, охрана, полиция, службы. Коллеги. Каждый, кто проходит мимо, — либо работает, либо может начать работать в любую секунду. Я двадцать лет так жила. Не хочу больше.
— И куда ты хочешь?
— В Новосибирск.
Он удивился, и она это увидела.
— Ты будешь служить там, — сказала она. — Ваш бункер там рядом. Не надо так на меня смотреть, у меня были и есть возможности. Город большой, но не столица: в нём никто ничего не решает, и никому нет дела, кто там живёт. Ты как хочешь, а я буду жить в Новосибирске.
— А я?
— А ты будешь приезжать, — сказала Камилла. — Когда тебя отпустят.
Он засмеялся, и она тоже улыбнулась, и было в её улыбке что-то, чего он не понял: она хотела сказать ещё что-то, большее, уже набрала воздуха и в последний момент решила, что не сейчас.
— Что? — спросил он.
— Ничего, — сказала Камилла. — Ешь, тебе нужно.
Он ел, а она смотрела на него, а за окном горел над рекой Верхний город, и Мендоса подумал, что, когда всё это закончится, он хотел бы вернуться сюда, просто так, без всякой работы, и посидеть ещё раз на той скамейке, на тёплом граните, на котором никогда не бывает снега.