Сати работала здесь двадцать один месяц. В реальном мире она приехала в Екатеринбург два месяца дней назад, ночевала в служебной квартире, и дважды в день выходила на настоящую улицу, а раз в неделю разговаривала с Анной. Здесь у неё прошли весна, потом лето, потом зима с чёрной наледью на набережной, потом снова наступила весна. Она помнила всё это. Мозг не умеет отказываться помнить.
— Сати.
— Мм.
— Посмотрите налево. На третью чайку от края парапета.
— Майки!
— Она тринадцать минут пытается расколоть мидию. Подняла её на одиннадцать метров и бросила на асфальт. Мидия не раскололась. Тогда подняла на двадцать три и бросила снова. Тоже нет.
Сати не повернула головы. Перед ней в воздухе висела сводка — не профили, профилей было слишком много, чтобы на них смотреть. Столбик итогов.
run 14,308 — 14,402 / batch 143
donor model: pediatric, age 9, synthetic cohort D
payload: 440 bit
extraction after full-protocol wipe: 94 / 94
integrity: 100.000%
— Майки. Партия сто сорок три.
Искин выдержал полсекунды паузы — ровно та, которую он держал, когда хотел показать, что его перебили.
— Партия сто сорок три, — сказал он. — Девяносто четыре модели. Возраст девять лет, синтетическая группа D — те, где я ухудшил исходные данные, чтобы не подгонялось под наши реальные профайлы.
— Закладка?
— Четыреста сорок бит в процедурный слой, по вашей схеме от тридцатого прогона. Ниже уровня осознанного намерения. Модель не может её достать сама и не знает, что она есть.
— Съём?
— Полный протокол. Восемь проходов, слоями. Всё, что мы видим на возвращённых, воспроизведено до последней детали.
Сати наконец подняла глаза. Столбик развернулся. Девяносто четыре строки. Девяносто четыре одинаковых значения. Верхняя часть каждой модели была вычищена начисто, без разрывов, с той самой ровной дугой по краю, на которую она когда-то смотрела три часа в номере владивостокской гостиницы и не могла понять, чья это подпись. А в нижней трети, в той части, которую никто никогда не считал памятью, лежала последовательность. Четыреста сорок бит. Целая. Девяносто четыре раза из девяноста четырёх. Сати очень долго на это смотрела.
— Предыдущие партии, — сказала она, и голос почему-то сел.
— Со сто тридцать восьмой по сто сорок вторую — сто процентов. Сто тридцать седьмая — девяносто девять и семь, потеряли по биту по краям, я подправил разметку. До сто тридцатой стабильности не было.
— Сколько было прогонов?
— Четырнадцать тысяч четыреста два, — сказал Майкрофт. — Из них тринадцать тысяч девятьсот сорок один — мусор.
Сати встала. Она подошла к окну и взялась руками за холодный пластиковый отлив. Внизу стояла «Аврора». Где-то за Литейным ехал трамвай — она слышала его, и это было неправильно, потому что трамваи там не ходят с двадцатых годов, но Майкрофт когда-то нашёл запись и с тех пор ставил её фоном, потому что ему нравилось.
— Работает, — сказала она.
— Работает.
— Сколько там снаружи?
— Девятнадцать суток с вашего приезда. Четыре часа сорок минут с начала этой сессии.
— А здесь?
— Двадцать один месяц и девять дней.
Сати закрыла глаза. Она ждала чего-то. Не знала чего, но ждала. Облегчения. Торжества. Хоть чего-нибудь. Ничего не было. Было холодно рукам и горло першило от сирени. Она подумала, что в реальном мире не прошло даже трёх недель, а она за это время дважды видела, как на набережной меняют фонари, и один раз простудилась. Здешняя простуда была настоящая — Майкрофт отрисовал её честно, по её же медицинской карте, потому что она сама попросила не облегчать.
— Сати, знаете, чайка раскрыла мидию.
— Майки, ради всего святого.
— Она не стала поднимать её ещё выше. Она отнесла её на набережную и бросила с трёх метров на гранитный парапет. — Он помолчал. — Она перестала увеличивать высоту и сменила поверхность. Ей девять лет, она прожила две трети своей жизни, и она только что изобрела новый способ. Я хочу понять, как.
— Ты хочешь понимать, как чайка изобрела новый способ раскрывать мидии?
— Да.
— Прямо сейчас?
— Ну а когда ещё?
Сати повернулась от окна. Он сидел в кресле напротив её стола — растрёпанный подросток в ядовито-зелёной худи, поджав под себя одну ногу, — и смотрел не на неё, а вниз, на набережную. И на лице у него было выражение, для которого у Сати за восемь лет работы с детьми имелось совершенно точное название. Заинтересованность. Без всякой примеси.
— Мы четырнадцать тысяч раз стёрли память девятилетнему ребёнку, — сказала она.
— Модели девятилетнего ребёнка.
— Модели. — Сати вернулась к столу и села. — И ты всё это время смотрел на чайку.
— Ну а что мне ещё делать?
— Майкрофт, это твоя симуляция и твоя чайка, чёрт бы её побрал. Ты можешь сделать так, чтобы она сейчас прилетела ко мне и человечьим голосом рассказала отрывок из «Ханг Туа»
Он наконец повернулся к ней.
— Нет, — сказал он. — Они настоящие. Там камера на углу Мичуринской, я беру поток оттуда и достраиваю. Эта чайка действительно раскрыла мидию на гранитном парапете, просто в реальном времени это было вчера в семнадцать сорок по московскому.
Сати молчала.
— Я вам не сказал, — добавил Майкрофт, — потому что вы бы спросили, зачем я трачу канал на чаек. А я не знаю зачем.
Он пожал плечами — и плечо в оранжевой худи дёрнулось чуть быстрее, чем должно было.
— Мне интересно, — сказал он. — Просто интересно. Она девять лет делала это неправильно и вдруг перестала. Я хочу понять, в какой момент у неё это произошло и было ли это одно событие или много маленьких. Это же самое интересное, что вообще бывает.
Сати опустила глаза на столбик. Девяносто четыре строки. Девяносто четыре ребёнка, которых не существует, из которых четырнадцать тысяч раз вынули всё и четырнадцать тысяч раз не нашли то, что она туда положила. Она подумала, что за двадцать один месяц здешнего времени ни разу не спросила, как их зовут. Ни одного. Потому что их звали D-0114-7702, и это было удобно.
— Майки, — сказала она.
— Да?
— Расскажи мне про чайку.
Пауза, настоящая на этот раз — Сати научилась их различать года полтора назад, здешних полтора года.
— Вы не будете смеяться?
— Не буду.
— Её зовут Тамара, — сказал Майкрофт. — Это не я придумал. Так её зовёт женщина из дома номер шесть, которая кормит их с балкона. Я услышал в апреле позапрошлого года.
Он развернулся в кресле и снова стал смотреть в окно.
— Она девять лет бросает мидий с высоты, потому что так делала её мать. Я поднял записи — мама-чайка бросала мидии с одиннадцати метров, и у матери получалось, потому что она работала над старым асфальтом, а его заменили десять лет назад. Новое покрытие мягче. Тамара девять лет применяла способ, который перестал работать до того, как она научилась летать. И сегодня она его сменила — сказал Майкрофт. — Я не понимаю, почему сегодня. Ничего не изменилось. Мидия обычная, погода обычная, парапет стоял там все девять лет.
Он помолчал.
— Иногда мне кажется, что я вообще неправильно устроен для таких вопросов.
Сати посмотрела на свои руки. Потом на столбик с девяноста четырьмя одинаковыми значениями. Потом снова на него.
— Майки, — сказала она. — Выводи меня.
— В реальный мир?
— Ну а куда ж ещё.
— Сессия не закончена. У нас ещё сто сорок четвёртая партия, я её подготовил.
— Завтра.
Он не стал спрашивать почему — и вот за это Сати была ему благодарна больше, чем за все четырнадцать тысяч симуляций. Она встала и в последний раз посмотрела в окно — на серую «Аврору», на сирень, на гранитный парапет, где сидела чайка по имени Тамара и доедала мидию, которую раскрыла вчера в семнадцать сорок в городе, где сейчас никого из них не было.