— Эй, красотка, — нагло бросил он, глядя только на Вдову. — Давай познакомимся. Я угощаю.
Хоакин медленно поднял тяжёлую от выпитого голову. В глазах разгорались тусклые огоньки. Те, кто хорошо его знал, предпочли бы в эту минуту аккуратно отвалить в сторонку, не отсвечивать, и вообще прикинуться предметом обстановки. Бугор его не знал.
— С-сеньорита не знакомится, — пьяно и холодно процедил Мендоса.
Мужик заржал:
— Какая сеньорита, пацан? Эта шлюха сейчас пойдёт со мной за пару тысяч песо.
Лицо Хоакина обрадованно вспыхнуло. Прошептав себе под нос что-то вроде «Ну наконец-то», он без замаха, коротко и зло впечатал уже одетый в кастет кулак прямо в челюсть оппонента. Тот закатил глаза и мешком осел на пол, сбив по дороге пару стульев. В следующую секунду бар взорвался. На Мендосу кинулась сразу вся компания местных, человек пять. Кто-то схватил бутылку, кто-то табурет, кто-то просто полетел с кулаками. Завязалась отвратительная, пьяная, яростная свалка. Кулаки летали, стекло хрустело под ногами, воздух наполнился матом, хрипами и глухими ударами.
Хоакин, пьяный и злой, полез в гущу событий с какой-то дикой, звериной радостью. Он бил, получал удары, падал, поднимался и снова лез в самую гущу. Кровь из разбитой брови заливала ему левый глаз, но он только радостно скалился и продолжал работать кулаками и кастетом. Вдруг с пола раздался дикий рёв:
— А ну посторонись! Наших бьют!
Проснулись остальные члены их отряда. Те, кто ещё пару минут назад дрых мордой в луже пива или блевал на улице, теперь поднимались, словно голодные и не выспавшиеся зомби. Первым в драку влетел здоровенный поляк с позывным «Краков» держа розочку в левой руке. За ним рванули два мексиканца и хмурый француз Этьен, зам командира.
Бар окончательно превратился в поле боя. Летали стулья, трещали столы, кто-то уже орал от боли, кто-то радостно матерился. Драка стала всеобщей и хаотичной. Вдова осталась сидеть на высоком барном стуле. Она спокойно допивала свой коктейль и смотрела на побоище с лёгкой улыбкой, будто наблюдая за забавным спектаклем. Бармен, огромный мексиканец с татуированными руками, выхватил из-под стойки обрез, передёрнул затвор, перегнулся через стойку и рявкнул:
— Эй! Кто будет оплачивать весь этот бардак, cabrones?!
Вдова, не поворачивая головы, лениво сунула руку под куртку, вытащила компактный UZI, выпустила короткую очередь в потолок и положила его на стол перед собой.
— Проигравшие, — холодно и почти трезво ответила она.
В баре мгновенно стало тихо. Только слышно было, как Хоакин продолжал методично бить уже лежащего на полу местного, превращая его лицо в кровавую кашу.
* * *
Мендоса открыл глаза. Боль всё ещё накрывала его с головой, но это уже не было той невыносимой, оглушающей волной агонии, в которой он корчился недавно… или давно? Хоакин потерял счёт времени. Теперь боль стала намного более терпимой. Тело всё также горело, особенно позвоночник и суставы, однако сознание больше не плыло. Он лежал в небольшой палате, подключённый одновременно к нескольким капельницам. Приглушённый свет мягко лился с потолочных панелей. Рядом с кроватью расселись двое незнакомых ему посетителей - врачей. Оба явно ждали, когда он окончательно придёт в себя.
— Доброе утро, лейтенант, — спокойно сказал доктор. — Как вы себя чувствуете сейчас?
Мендоса несколько секунд молчал, прислушиваясь к ощущениям в теле. Потом ответил хриплым, слабым голосом:
— …Жить можно.
Женщина наклонилась чуть ближе, и расплылась в профессионально мягкой улыбке:
— Лейтенант, моё имя – Анхелина Мартинес, я старший психиатр центра «Сан-Мигель». Уже пошёл второй день после процедур. Мы считаем, что завтра вас можно будет снять с противошоковых. Но нам нужно знать, что вам снилось? Можете рассказать?
Хоакин отвёл взгляд в сторону. Ему явно было неприятно отвечать.
— Ничего особенного, — сцепив зубы ответил он. — Старое… Мексика. Драки. Война.
— Расскажите подробнее, — мягко, но настойчиво попросила женщина. — Это важно для понимания, как идёт процесс интеграции и перестройки сознания.
Мендоса поморщился. Ему не хотелось вспоминать, не хотелось делиться. Особенно с ними.
— Обычная пьяная драка, — сухо отрезал он. — Ничего интересного. Детали уже расплываются.
Доктор и психиатр переглянулись. Было видно, что они понимают — он сознательно уходит от ответа.
— Лейтенант, — спокойно продолжил доктор, — нам нужно знать, насколько стабильно ваше психическое состояние. Сны, воспоминания, эмоциональный фон — всё это очень важно.
Хоакин закрыл глаза и тяжело выдохнул через нос.
— Я же сказал, всё нормально. Болит везде. Но уже терпимо. Остальное… да не помню уже, всё плывёт. Дайте снотворное.
Доктор едва заметно кивнул медсестре, стоявшей чуть в стороне. Та молча подошла, протёрла плечо Мендосы спиртом и сделала быстрый укол. Промедол хлынул по венам густой, ледяной волной. Хоакин почувствовал, как сознание снова начинает уплывать. Он попытался сопротивляться, но тело уже не слушалось. Последним, что он услышал перед тем, как провалиться обратно в тяжёлый наркотический сон, была тихая, раздражённая реплика психиатра:
— Как обычно… Эти сукины дети не желают ничего рассказывать. Будто кому-то, кроме ИИ, интересен тот кровавый кошмар, который они именуют воспоминаниями…
Голос звучал холодно и брезгливо.
* * *
Номер в дешёвой гостинице над баром был просторным, но грязным и невыносимо душным. Кондиционер не работал с незапамятных времён, а вентилятор был демонтирован примерно тогда же в силу того, что установили кондиционер. Единственная лампа под потолком едва горела, отбрасывая жёлтый, дрожащий свет на потрёпанные обои. Через приоткрытое окно доносился приглушённый шум ночной Тихуаны — далёкие крики, музыка и лай собак.
Вдова сидела на краю кровати, освещённая тусклым светом. Хоакин полулежал перед ней, задрав голову. Она быстро, аккуратно и уверенно накладывала швы на разбитые бровь и скулу, ловко работая кривой иглой. Хоакин едва слышно шипел сквозь зубы, но терпел.
— Малыш, ты туп как пробка, — насмешливо сказала она, не отрываясь от работы. Голос был низким, с хрипотцой, от которой у Хоакина бежали мурашки по хребту. — Нах… зачем ты полез? Ты серьёзно думаешь, что я не способна за себя постоять? Или решил, что Вдова - беспомощная девка, которую нужно защищать?
Хоакин, всё ещё изрядно пьяный, упрямо мотнул головой. Кровь снова потекла по виску тёплой струйкой. Он вытер её тыльной стороной ладони и тяжело выдохнул.
— Puta madre… — выругался он. — Я мужчина, а ты… ты девушка рядом. Хоть у тебя и личное кладбище за спиной, Вдова… Я должен защищать твою честь. Так меня учила мать. И улицы так учили. Никто не имеет права называть тебя шлюхой. Никто.
Она на секунду остановилась, держа иглу в руке. Потом усмехнулась.
— Честь… — повторила она, качая головой. — Боже, какой же ты ещё мальчишка. Я сама свою честь защищаю. А ты полез, как телок под нож, только потому что кто-то что-то не то сказал.
Хоакин упрямо посмотрел на неё мутными глазами.
— Всё равно, — буркнул он. — Пока я рядом, никто не посмеет. Даже если меня пристрелят. Даже если ты меня потом сама пристрелишь, Вдова.
Вдова на секунду остановилась. Потом медленно усмехнулась:
— Тупица… — ласково прошептала она – меня зовут Камилла.
А потом, не говоря больше ни слова, она вдруг наклонилась и закрыла его губы поцелуем. Её губы пахли текилой, лаймом и горьким табачным дымом. Хоакин на миг замер, а потом ответил, неловко и жадно схватив её за талию одной рукой.
* * *
Мендоса медленно вышел из палаты, придерживаясь рукой за стену. Ноги всё ещё слегка дрожали, но он упрямо шёл сам. Каждый шаг отдавался тупой, глубокой болью в позвоночнике и суставах, но он стискивал зубы и шёл дальше.
В коридоре его уже ждали.