Насибуллина откинулась на спинку кресла. На её лице впервые за много лет отразилось неподдельное потрясение.
— Но… — она на секунду потеряла привычную невозмутимость интонации, — там же не должно быть золота в таком виде. В космосе. В самородном состоянии. Я читала когда-то…
Борисов слегка улыбнулся уголком рта и развёл руками:
— Не должно. Полностью с вами согласен. По всем нашим теориям такого быть не может. Но оно есть. Чистейшее самородное золото.
Повисла пауза.
— Тогда вопрос практический. Что вы сейчас с ним делаете?
— Пока что его боты буксируют в автоматическом режиме на высокую орбиту, через пару недель прибудет. А что с ним делать дальше – это уже вопрос к вам и правительству.
— Мда… что делать дальше – она взяла калькулятор и начала считать – масса унции 31,1 грамма, цена сейчас… итого, товарищи, вы везете на орбиту камушек стоимостью 35 триллионов долларов.
Москва, Кремль.Кабинет Президента. Поздний вечер.
Эльмира Насибуллина сидела напротив Волкова, держа в руках тонкую красную папку. Впервые за долгое время в её голосе чувствовалась не только железная выдержка, но и едва сдерживаемое волнение.
— Анатолий Дмитриевич, мы завершили учёт Золотого астероида. После всех проверок и аудита мы официально зачислили его на баланс ЦБ как «Орбитальный резерв номер один». Масса — двести сорок шесть тысяч восемьсот десять тонн золота. Плюс отдельными позициями серебро и платиноиды, но их я в покрытие не беру, они пойдут в промышленный оборот. Министр промышленности копытом бьет, как стоялый жеребец, и мне кажется, тихонько ржет в предвкушении.
Волков одобрительно хохотнул, ожидая продолжения.
— Прежде чем я перейду к валюте, — сказала Насибуллина, — я обязана оговорить одну вещь. И оговорить её сейчас, а не через год.
— Говорите.
— Резерв находится на высокой орбите и там и останется. Спускать его мы не будем — это бессмысленно и технически, и экономически.
Она сделала паузу.
— То есть в покрытие валюты мы ставим металл, до которого невозможно дотянуться. Увидеть его можно. Даже потрогать, если очень захотеть и очень дорого заплатить. А вот истребовать — нет.
Волков поставил чашку и нахмурился.
— И что это значит?
— Само по себе — ничего страшного, если бы астероид был у нас единственным активом. Но он не единственный, и вот на этом вся конструкция и держится.
Она развернула первый лист.
— Смотрите, Анатолий Дмитриевич. У нас два резерва, и они устроены принципиально по-разному.
— Слушаю.
— Первый — наземный. Гохран, Москва, хранилища в Минске и Астане. Тридцать одна тысяча шестьсот тонн физического металла в слитках, доступного в любой момент.
Волков медленно кивнул. Он помнил, откуда взялась эта цифра, и она помнила, что он помнит.
— Валюту обеспечивает именно этот резерв. Не астероид. Наземный.
— Хватит его?
— С запасом. — Она пробежала пальцем по колонке. — Тридцать одна тысяча шестьсот тонн — это около миллиарда унций. При нынешней цене — четыре с половиной триллиона долларов. При покрытии в двадцать процентов мы имеем право на эмиссию базы до двадцати двух триллионов.
— Мировые валютные резервы — порядка двенадцати триллионов, из них в долларах около семи. Плюс евро. Плюс запас на то, что объём расчётов будет расти.
Она провела пальцем по колонке.
— По моей оценке — от пятнадцати до двадцати триллионов в перспективе десяти лет. У нас двадцать два.
Пауза.
— То есть нам хватало и без астероида. Впритык, но хватало.
— Впритык, — повторил Волков. — Мне не нравится это слово.
— Мне тоже, Анатолий Дмитриевич. Поэтому я и говорю про астероид.
Насибуллина отложила первый лист.
— Впритык означает, что любой серьёзный кризис ставит нас перед выбором: либо снижать покрытие, либо сокращать эмиссию. И то и другое видно рынку в тот же день. А как только становится видно, что эмитент дёргается, — валюта перестаёт быть якорем и превращается в обычный актив, который держат, пока выгодно.
Она положила ладони на стол.
— Астероид снимает этот выбор навсегда. При нём вопрос «а хватит ли у вас» не имеет ответа, потому что не имеет смысла. Это как спрашивать у океана, хватит ли ему воды.
— То есть он нам не для покрытия. Он нам для того, чтобы никто не задавал вопросов.
— Именно. — Она чуть склонила голову. — И, между прочим, это самая дорогая функция в моей профессии. Дороже любого металла. Теперь неприятное. Астана и Минск. Переговоры завершены. — Насибуллина перевернула лист. — В рублёвую зону просто так они не пойдут, требуют новую валюту. Единственный компромисс, которого удалось достичь, — название. Сошлись на «золотом рубле».
Она чуть поморщилась.
— Эти их комплексы… По покрытию в двадцать процентов согласились почти без возражений. Практически сразу. И вот это, Анатолий Дмитриевич, показательнее всего остального.
— В смысле?
— В том смысле, что покрытие их не интересует вовсе.
Она сняла очки и начала протирать линзы — медленно, как делала всегда, когда хотела, чтобы её слушали внимательно.
— Они считать деньги умеют не хуже меня. Они прекрасно понимают, что при таких резервах хоть двадцать процентов, хоть восемьдесят — разницы никакой. Мы можем объявить любую цифру и любую выдержать. Спорить тут не о чем, и они не спорили.
— А о чём спорили?
— По двадцать пять процентов голосов каждому в Надзорном совете эмитента. И чтобы эмитент сидел не в Москве. Предварительно сошлись на Екатеринбурге.
Волков приподнял бровь.
— Они реально считают, что по четверти голосов — это справедливо?
— Они считают, что золото больше не имеет значения, — сказала Насибуллина. — И они правы.
Она надела очки обратно.
— Деньги нормально работают только тогда, где их немного не хватает. Это единственный закон в моей профессии, который не менялся за три тысячи лет. Раньше не хватало металла — и тот, у кого он был, писал правила. Теперь металла у нас столько, что он перестал быть ограничением.
— И что становится ограничением?
— Подпись, — сказала она. — Решение об эмиссии. Кто и когда разрешает напечатать следующий триллион.
Она посмотрела на Волкова.
— Вот за эту подпись они и торгуются. Золота они себе не просят вовсе. Ни грамма.
— И что, отдадим по четверти?
— Придётся. — Насибуллина пожала плечами. — Иначе валюты не будет: эмитент с тремя учредителями и надзорным советом из трёх юрисдикций — это уже не инструмент одной державы. Это институт. Разница невелика, но её видно, и держаться будут именно за это.
— А голоса?
— Голоса — это неприятно, но терпимо. Три участника, у каждого по четверти у двоих и половина у нас — решения проходят при любых двух согласных. Считайте сами: они могут заблокировать нас только вдвоём, а вдвоём они не договорятся никогда, мы за этим проследим.
Волков откинулся в кресле, сцепив пальцы.
— Мы сможем нормально заместить пару доллар-евро?
— Да, — твёрдо ответила Насибуллина. — При условии, что мы будем жёстко работать с Саудовской Аравией, ОАЭ, Катаром и другими странами Персидского залива по переводу нефтяных контрактов в новый рубль. То же самое касается Индии, Китая, Турции и ключевых стран Африки, и Латинской Америки.
Она посмотрела Президенту прямо в глаза:
— Мы готовы. Осталось только ваше окончательное решение.
Бостон, закрытый клуб «The Athenaeum».
В камине тихо потрескивали дрова. За тяжёлыми шторами царила ночь Новой Англии. В комнате сидели шестеро мужчин. Самый молодой из них был на двадцать лет старше, чем выглядел. Во главе стола, в глубоком кожаном кресле, сидел Алан Гринспен — подтянутый, с острым, почти хищным взглядом. Ему было уже далеко за сотню, но выглядел он на крепкие пятьдесят.
Напротив него расположились действующий председатель Федеральной резервной системы и трое самых влиятельных директоров крупнейших банков страны.