Ковалёв заметно напрягся.
— Следующий вопрос, — продолжила Кравченко. — имели ли место эпизоды покровительства со стороны начальства с целью сокрытия коррупционных правонарушений?
— Нет, — быстро ответил капитан. — Пётр Саныч тут вообще не при чём.
Кравченко чуть прищурилась, глядя на экран.
— Префронтальная диссонанс… Высокая амплитуда. Шлейф ретенций показывает множественные случаи подобных эпизодов. Мотивационный маркер — «стайное поведение», коэффициент подавления первичной реакции – 95%. Он прикрывает своего майора. Ложь.
Звонарёв, стоявший позади, тихо, ни к кому конкретно не обращаясь, произнёс:
— Вот так вот…
Кравченко продолжала спокойно и методично:
— Вы также покрывали лейтенанта Сидорова, который систематически занимался вымогательством на вашем участке МКАД, и привлек к соучастию в преступной схеме руководство весового пункта.
Ковалёв уже не улыбался. На его висках выступил пот.
— Я… я не понимаю, о чём вы…
— Высокая активация в орбитофронтальной коре, — констатировала Кравченко. — Попытки когнитивного подавления. Шлейф ретенций чётко фиксирует множество всплесков-эпизодов. Ложь.
Звонарёв медленно покачал головой и тихо сказал:
— Оно похоронит нужду в половине МВД. Зачем нам десятки тысяч следователей, если любой человек за десять минут выворачивается наизнанку без единого синяка?
* * *
Москва, Лубянка, главное управление ФСБ России. Наблюдательная комната.
В полутёмном помещении за бронированным стеклом стояли двое: министр внутренних дел Звонарёв и первый заместитель директора ФСБ генерал-полковник Игорь Соколов.
За стеклом, в ярко освещённой комнате, на специальном кресле сидел заместитель руководителя Росфинмониторинга. На его голове была тонкая серебристая сетка ментоскопа.
Оператор — женщина в звании полковника медицинской службы ФСБ — говорила спокойно и профессионально:
— Александр Вячеславович, отвечайте максимально правдиво и полно. Имели ли место за период последнего года эпизоды вашего личного участия в незаконных схемах при организации и проведении государственных закупок, включая покровительство отдельным коммерческим структурам, искусственное завышение цен контрактов, а также получение материального вознаграждения за обеспечение победы заранее определённых участников торгов?
Громов нервно улыбнулся:
— Ну что вы… Я всегда работал исключительно в рамках закона.
Оператор несколько секунд молчала, изучая данные на экране.
— Высокая активация орбитофронтальной коры и лимбической системы. Шлейф ретенций демонстрирует сигнатуры «получения выгоды». Коэффициент подавления желания говорить правду — 0,91. Ложь.
Звонарёв тихо хмыкнул и почесал щёку. Соколов рядом с ним издал короткий, ироничный смешок.
Оператор всё продолжала:
— Имели ли место контакты между вами и представителями силовых и надзорных ведомств, а именно МВД, ФСБ, ФНС, и иных, с целью их покровительства и сокрытия ваших противоправных деяний?
Громов начал заметно бледнеть.
— Это… это всё вырвано из контекста, я категорически…
— Шлейф ретенций фиксирует множество эпизодов, маркированных «стайным поведением». Ложь. Также имеются документальные подтверждения от службы собственной безопасности, фото- и видеоматериалы наблюдений. В целом могу резюмировать, что технология работает устойчиво, доля ошибок по надёжно проверяемым эпизодам не превышает 12%.
В наблюдательной комнате повисла напряжённая тишина. Звонарёв и Соколов переглянулись. Глава МВД смущённо кашлянул и тихо, ни к кому конкретно не обращаясь, произнёс:
— Технология, безусловно, перспективная… Но, на мой взгляд, пока ещё сырая. Требует серьёзной доработки и тщательного тестирования.
Соколов кивнул, с лёгкой иронией в голосе:
— Полностью согласен. Очень высокая степень неточности. И, как докладывали мне мои специалисты, допрашиваемый испытывает заметные физические страдания при проведении допроса.
За бронированным стеклом продолжался допрос. Громов уже сломался и давал показания дрожащим голосом. Звонарёв долго смотрел на происходящее, потом тихо, и отчётливо произнёс, не отводя взгляда от стекла:
— Игорь, я думаю, нам стоит выработать единую позицию по этому… вопросу.
Звонарёв продолжал, чуть понизив голос:
— МВД подготовит подробное заключение. Мы укажем высокую опасность для психического здоровья, недопустимую погрешность… риски утечки информации особой государственной важности при работе с лицами, имеющими допуск. В общем, всё по форме.
Он повернулся и посмотрел Соколову прямо в глаза.
— Вы поддержите?
Соколов несколько секунд молчал, потом медленно кивнул.
— ФСБ поддержит вашу оценку, Владимир Александрович. На наш взгляд, технология ещё не готова к внедрению и апробации, требует многолетней доработки и в текущем виде представляет больше угроз, чем пользы.
Звонарёв едва заметно выдохнул с облегчением.
— Вот и отлично. Тогда оформим это как совместное экспертное заключение. Чем быстрее, тем лучше. Сам ждёт заключения.
Они снова посмотрели сквозь стекло, где оператор продолжала спокойно и методично вытаскивать из головы чиновника всё новые эпизоды многомиллиардных хищений. Звонарёв пробормотал:
— Не ко времени это всё. Совсем не ко времени.
* * *
Москва, Белый дом. Большой зал заседаний Правительства. 9 месяцев после Контакта.
На столе лежали толстые папки с прогнозами налоговых поступлений. Цифры в них выглядели почти нереально. Белоусов сидел во главе, молча слушая.
Министр труда и социальной защиты говорил с непривычным для него воодушевлением:
— Коллеги, давайте трезво. По нашим актуальным прогнозам, уже в 2029 году от перенесённых производств мы получим дополнительные 4,7 триллиона рублей налоговых поступлений. И это только первый этап. Дальше будет больше.
Он обвёл взглядом коллег:
— У меня на сегодняшний день 43 миллиона пенсионеров. Средняя пенсия в стране двадцать три тысячи рублей. Люди, которые работали по 35–40 лет, сейчас живут на уровне, близком к прожиточному минимуму. Я предлагаю уже с января 2029 года поднять среднюю пенсию до 48–50 тысяч рублей.
Силуанов тут же подался вперёд, открывая свою папку.
— Антон Олегович, давайте по калькулятору. 43,2 миллиона пенсионеров помножить 27 тысяч прибавки это составит один и два триллиона рублей в год только на прямые выплаты. Плюс индексация, которая теперь будет привязана к новой базе — ещё 180–200 миллиардов. Плюс рост нагрузки на здравоохранение и льготные лекарства — минимум 140 миллиардов. Итого — около полутора триллионов дополнительных расходов ежегодно. Это почти треть от всех дополнительных доходов, которые мы ожидаем в 2029.
В зале стало тихо, но энтузиазм уже захватил большинство. Министр здравоохранения поднялась и откашлялась:
— Я поддерживаю предложение министерства труда. Более того, хочу напомнить, что утверждённые планы по омоложению уже через десять-двенадцать лет существенно сократят количество пенсионеров. Все эти люди с огромным опытом вернутся в экономику. Кстати, мы уже подготовили постановление об отмене пенсий для тех, кто прошёл омоложение?
Она обвела взглядом коллег и добавила чуть тише, почти скептически:
— Хотя, честно говоря, я до сих пор не верю, что нужно отбирать пенсию у человека только потому, что он решил продлить себе жизнь. Это выглядит… жестоко.
Чернобровин медленно поднял руку, останавливая нарастающий шум.
— Отбирать не будем, — спокойно сказал он. — Но пенсионные выплаты будем замораживать на период действия омоложения. Пока человек остаётся биологически молодым и трудоспособным — пусть работает. Откажется от дальнейшего продления жизни, или очередь не успеет — пенсия вернётся. Есть мнение, что это наиболее справедливо.
Он посмотрел на Ковалёву:
— Вера Дмитриевна, вы можете не верить, но реальность уже другая. Мы не можем содержать одновременно и омоложенных, и тех, до кого очередь ещё не дошла. Бюджет не резиновый.