Он не поехал в центр, не стал искать чистые отели в Polanco или Roma, где пахло деньгами и враньём. Сразу поймал старое, обшарпанное такси с треснувшим лобовым стеклом и назвал адрес на самой окраине — свой старый район, где когда-то всё началось. Где он четырнадцатилетним пацаном бил голову дилера об кирпичную стену, пока не хрустнули кости.
Водитель — пожилой мексиканец с седыми усами, покосился на него в зеркало заднего вида. Посмотрел внимательно: дорогая одежда, тяжёлый взгляд, шрам на виске. Такие сюда обычно приезжали либо сводить старые счёты, либо вспоминать то, что лучше было бы забыть.
— ¿Estás seguro, jefe[1]? — тихо спросил водитель, когда они уже выехали на трассу. — Там сейчас совсем плохо.
Мендоса смотрел в окно, где мелькали бесконечные ряды самодельных домишек, переплетённые провода и граффити.
— Я оттуда родом, я там делал плохо. Когда-то.
Водитель больше не задавал вопросов.
Такси медленно ползло сквозь хаос окраин, и с каждым километром Мендоса чувствовал, как внутри него что-то просыпается — старое, злое, давно похороненное под белой бронёй и молитвами. Город забирал его обратно. Не спрашивая разрешения. Он вернулся домой.
Таксист высадил его на краю знакомого района. Мендоса отпустил машину и дальше пошёл пешком. Здесь почти ничего не изменилось. Те же кривые улочки, засыпанные мусором и обрывками пластиковых пакетов, те же самодельные дома из шлакоблока, фанеры и ржавого железа. Провода висели тяжёлыми чёрными гирляндами между столбами, а воздух был пропитан запахом канализации, жареной еды и отчаяния, которое никогда не выветривалось.
Он шёл медленно, засунув руки в карманы. Каждый шаг отдавался эхом в груди. Вот тот переулок, где они с пацанами когда-то жгли покрышки. Вот крыша, с которой он впервые прыгал на спор.
Мендоса шёл дальше, пока не остановился возле одной особенно убогой лачужки.
Она почти ничем не выделялась среди остальных. Маленькая, покосившаяся, с крышей из волнистого железа, залатанного кусками синего брезента. Окно было заколочено фанерой, дверь — старая, обитая жестью, с криво прибитым номером «47». Возле входа валялась ржавая детская коляска без одного колеса.
Он уже хотел пройти мимо, как вдруг что-то внутри резко кольнуло. Он замер.
Он смотрел на эту развалюху и не мог отвести взгляд. Сердце сделало тяжёлый, болезненный толчок.
Это…
Он медленно подошёл ближе. Провёл пальцами по шершавой стене. Под тонким слоем новой краски, которой кто-то пытался замазать трещины, проступали старые буквы, нацарапанные когда-то его собственной рукой: «H + M» — Хоакин и Мигель. Это был его дом.
* * *
Первым он нашёл Эль Торо. Они встретились глубокой ночью в маленькой сетевой забегаловке «Los Pollos Hermanos» на самой окраине района — там, где когда-то, ещё совсем зелёными пацанами, они отмечали «удачные дела». Место почти не изменилось: те же потрёпанные пластиковые стулья, тусклые лампы под потолком и запахи прогорклого жира, пива и сигаретного дыма, въевшиеся навсегда в старые стены. Торо сильно постарел. Лицо стало шире и грубее, глубокие морщины прорезали лоб и щёки, а в когда-то чёрной бороде густо проступила седина. Старый шрам на щеке проявился еще глубже, словно его подправляли напильником.
Увидев Мендосу, он медленно поднялся из-за стола. Несколько секунд просто смотрел, не веря своим глазам, а потом крепко обнял его, хлопнув широкой ладонью по спине.
— Хоакин, cabrón… — воскликнул он хрипло, не отпуская Мендосу. — Ты почти не постарел… Люди говорят, ты сделал карьеру у святош? Или ты теперь отправляешь их на встречу с руководством, а? – он оглушительно захохотал. Мендоса ответил на объятия, но рассмеяться в ответ не смог. Тело Торо казалось тяжелее, чем раньше, и пах он уже не тем молодым бешеным парнем, а усталым, потрёпанным жизнью мужчиной.
— Давно не виделись, Торо.
— Десять лет? Двенадцать? — Торо отстранился, держа его за плечи, и внимательно оглядел с головы до ног. — Чёрт… Ты какой-то другой. И походка изменилась.
Он махнул рукой официантке — молодой девушке с усталым лицом.
— Текилы и ещё пива, mija. И неси нормального, не эту бурду для туристов. Скажи Пабло, что это для меня.
Они сели за угловой столик, подальше от входа. Торо долго смотрел на Мендосу, словно пытался отыскать в нём того четырнадцатилетнего злого пацана, который когда-то бил голову дилера о кирпичную стену, пока не брызнули мозги.
— Говорят, ты теперь большая шишка в Ордене, — произнёс Торо почти шёпотом —Ходишь в хорошем костюме, молишься перед тем, как кому-то глотку перехватить? Люди говорят, ты даже стал возвышенным. Это правда?
Мендоса кивнул, глядя в стол.
— Правда.
Торо тяжело выдохнул, откинулся на спинку стула и покачал головой.
— Мать твою… Никогда бы не подумал, что ты в такое влезешь. И ты теперь…
- Да, Торо. Я теперь могу ловить пули пальцами и обгонять ветер. Но я тут не для этого.
Он замолчал, когда официантка принесла бутылку текилы, два стакана и два холодных пива. Торо разлил текилу щедро, почти до краёв.
— За старые времена, — сказал он, поднимая стакан.
Мендоса молча чокнулся.
Они выпили. Торо крякнул, вытер рот тыльной стороной ладони и посмотрел на старого друга уже совсем другим взглядом — тяжёлым и изучающим.
— Ну что, святой Хоакин… — тихо сказал он. — Рассказывай. Что тебя сюда привело на самом деле? Никогда не поверю, что ты перелетел океан, чтобы повидаться со старым Торо и выпить пару текилы.
Мендоса посмотрел ему прямо в глаза.
— Расскажи мне всё, что знаешь про Орден. Ты должен знать побольше остальных, hombre. Для начала, про трафик товара.
Торо взял стакан, но пить не стал. Он долго вертел его в пальцах, глядя на золотистую жидкость, словно решая — стоит ли вообще начинать этот разговор. Наконец он поднял глаза на Мендосу. Взгляд был тяжёлым, настороженным.
— Слушай, Хоакин… — начал он вкрадчиво. — А зачем брат-послушник Ордена приходит ко мне ночью, в эту дыру, и просит рассказать «всё, что я знаю про трафик какого-то там товара».
Торо поставил стакан на стол, не отпив.
— Зачем тебе это, hermano? Ты серьёзно думаешь, что я вот так просто начну болтать про ваших? Неужто ты решил, что старый Торо такой уж дурак?
Мендоса молчал, глядя ему в глаза. Торо усмехнулся, но усмешка вышла горькой.
— Я тебя знаю с десяти лет. Ты всегда был упрямым сукиным сыном. Но если ты сейчас пришёл сюда за правдой… то ты либо очень смелый, либо дурак. А может, и то, и другое.
Торо сделал ещё один глоток, поставил стакан и вдруг огляделся по сторонам. В забегаловке было многолюдно, за соседними столиками сидели несколько местных — кто-то пил пиво, кто-то громко разговаривал. Торо наклонился ближе к Мендосе и понизил голос до шёпота:
— Слушай… здесь не место для такого разговора. Слишком много ушей. Даже если они делают вид, что им похер.
Он кивнул в сторону барной стойки, где хозяин заведения — лысый, толстый мужик с татуировкой на шее протирал стаканы, то и дело бросая на них короткие взгляды.
— Пойдём ко мне. Это недалеко, десять минут пешком. Там хотя бы никто не будет подслушивать.
Торо уже начал подниматься из-за стола, но Мендоса положил руку ему на предплечье, останавливая.
— Не надо, — тихо сказал он. — Сидим здесь. Мне лень.
Торо удивлённо посмотрел на него.
— Ты серьёзно? Тебе лень? Здесь даже стены тонкие. Если кто-то захочет послушать…
— Я уже всё проверил, — спокойно перебил Мендоса. — Пока шёл сюда, пока мы сидели и пили — я просканировал всё вокруг. На квартал в каждую сторону нет наших ни жучков, ни направленных микрофонов, ни активных передатчиков. Даже твоя официантка чистая. Никто не успел бы за такое время что-то поставить сюда, не зная, куда я точно еду.
Он слегка постучал пальцем по своему виску.
— Мои импланты позволяют слышать шум электронных приборов, позволяют слышать, как бьётся сердце за стеной. Если ты будешь говорить почти шёпотом… или даже просто проговаривать слова про себя, я всё равно услышу. Так что можешь не бояться. Говори здесь.